Что почитать на нарко-тему

[Анахайм]

Всем привет!
Рассказывайте, что тематическое вы читали и что читать не рекомендуете и что вы неприменно посоветовали бы из "художественных" и на самом деле художественных работ.​

 

[Анахайм]

Мы со Стеллой опять двинули к Цоо. Я всё ещё надеялась встретить Детлефа. На улице ко мне намертво привязалась какая-то лохматая собачка: я, должно быть, напомнила ей хозяйку. Мне она ужасно понравилась. Выглядела точь-в-точь как лайка, только поменьше. Позади собаки плёлся какой-то опущенный и спросил, не хочу ли я купить животное. Ну, я конечно хотела! Он просил за неё семьдесят марок, но мы сторговались на сорока, и я просто тащилась от покупки! Снова у меня была собака! Стелла сказала, что надо назвать её Леди Джейн. Я назвала её Дженни.

Мы зашли в ресторанчик, заказали себе котлеты с гарниром, и Дженни досталась половина. Этот разведчик из шпионажа оказался пунктуален: подошёл, и действительно не один, а с полграммом. Вот это день! Полграмма стоили сто марок!

Опять поехали на вокзал. Детлеф всё не объявлялся, но зато мы встретили Бабси, и я очень обрадовалась. Я любила её, несмотря на все ссоры, больше, чем Стеллу. Мы втроём пошли на террасы. Бабси выглядела очень плохо. Ноги – спички. Она весила тогда тридцать один килограмм. Только её лицо было красиво, как и прежде.

Я сказала, что «Нарконон» – крутая лавочка. Стелла не хотела ничего об этом слышать. Она сказала, что родилась наркоманкой и умереть хочет наркоманкой, но Бабси необычайно воодушевилась мыслью вместе со мной окончательно сойти с героина. Сказала, что её родители и бабушка вроде как уже давно добиваются места для неё. Бабси снова было негде ночевать, и она действительно хотела выйти. Ей было очень плохо.

Мы наболтались вдоволь с девчонками. Потом зашли с Дженни в какой-то дико дорогой магазин на вокзале, – он был ещё открыт, – и я купила два мешка собачьего корма для Дженни и пудингов для себя. Позвонила в «Нарконон», спросила, можно ли мне вернуться. Они сказали: да, можно. Я сказала, что приду с подругой. С Дженни.

Я не особенно раздумывала, но мне с самого начало было ясно, что вернусь в «Нарконон»… А куда ещё мне было идти? Моя мама бы сдурела, если бы я вот так появилась перед дверью: «Ха-ха, привет, мамуля!» Кроме того, сестра в очередной раз съехала от отца: жила теперь в моей комнате и спала на моей кровати. Ночевать у фраера не хотелось… Я как-то не хотела зависеть от фраера, который пустит на ночь.

Кроме того, если бы я осталась у него ночевать, это почти автоматически означало бы плотную еблю. Да нет же, я и в самом деле всё ещё хотела отколоться! И я надеялась, что у меня всё получиться в «Наркононе», – другого выбора у меня не было.

В доме, – а мы называли «Нарконон» домом, – были неприветливы, но скандал развивать не стали. Проглотили они и Дженни. У них уже было двадцать кошек, – ну будет ещё и собака!

Я набрала старых одеял и свила для Дженни уютное гнёздышко рядом с кроватью.

На следующее утро оказалось, что собака загадила всю комнату. Дженни ещё не научили не пачкать дома. Она ещё была дурочкой. Ну так и я тоже была дурочкой! Я любила Дженни. Убрать за ней не было для меня проблемой.

За собаку я получила доп. сессию и прошла ее чисто механически: меня раздражало только, что я не могу быть с собакой. О ней в это время заботились другие, и это меня злило, потому что Дженни должна быть моей собакой, только моей! А так каждый играл с ней повсюду, и она играла со всеми – такая шлюшка маленькая! Все её кормили, и она еле ногами шевелила. Но только я говорила с ней, когда мы были одни. По крайней мере, теперь у меня было с кем поговорить. И у неё было.

Я сваливала из «Нарконона» ещё дважды. В последний раз четыре дня прошаталась бог знает где. Бомжевала. Потом ночевала у Стеллы, – её мама как раз лечилась от алкоголизма в нервной клинике. Всё говно началось по новой. Фраер, доза, – доза, фраер. Потом узнала, что Детлеф уехал с Берндом в Париж… Эта новость меня просто добила.

То, что парень, с которым мы были почти как женаты, уехал в Париж, ни слова мне не сказав, – это было уже что-то! Мы всегда мечтали съездить в Париж. Снять там комнату на Монмартре или ещё где-нибудь, да и отколоться там было бы проще, потому что мы никогда не слышали о сцене в Париже. Мы думали, что в Париже не было сцены. Только толпы оторванных художников, которые пили кофе, ну иногда вино…

Теперь Детлеф был в Париже. У меня больше не было друзей. Я была совершенно одна на этом свете: со Стеллой и Бабси мы только срались… У меня была только Дженни.

Я позвонила в «Нарконон», и мне ответили, что мама уже забрала мои вещи. Так… – значит, и мама тоже отказалась от меня! Это привело меня в ярость! Ну да и пошли они все! Сама справлюсь!

Поехала в «Нарконон», и меня снова приняли. Как одержимая я прошла все эти сессии. Я делала, всё, что мне говорили. Я стала образцовой пациенткой, и детектор лжи соглашался со мной, когда я говорила, что сессия мне помогла. Я думала, что у меня всё получится. Прямо сейчас! Звонить маме я не стала. Пришлось одалживать вещи. Я носила мальчиковые трусы, и не делала из этого проблем. Просить мать вернуть вещи мне не хотелось…

Как-то днем позвонил отец: «Привет, Кристина. Скажи-ка, а где это ты приземлилась? Я только сейчас случайно узнал!» Я сказала: «Как мило, что ты вообще обо мне вспомнил!» Он: «Скажи-ка, ты ещё хочешь оставаться в этой смешной лечебнице?» Я: «Конечно, в любом случае!» Отец долго дышал в трубку, потом спросил, не хочу ли я пообедать с ним и его другом. Я сказала: «Ясно хочу, почему бы и нет!» Через полчаса я спустилась в бюро. Мой любимый отец, которого я не видела месяцы, уже стоял там. Поднялись наверх, и он прошёл в комнату, посмотреть на моё лежбище. Сказал: «Ага, значит, это так выглядит…» Он же всегда был фанатиком порядка! Наша же комната была на уровне, как и всё в этом доме. Запущено и грязно, повсюду разбросано шмотьё.

Мы уже собирались уйти, как тут один из боссов сказал отцу: «Секундочку, вы должны подписать обязательство вернуть Кристину».

Так…! Мой отец принялся бушевать. Он орал, что он здесь отец, и только он один будет решать, куда пойдёт его дочь… И вообще, – он меня сейчас забирает!

Тогда я закричала: «Я хочу тут остаться! Я не хочу умирать! Позволь мне тут остаться, папа!» На крик собрались все сотрудники «Нарконона» и стеной стали вокруг меня. Мой отец выбежал вон и крикнул: «Сейчас, сейчас – я приведу полицию!» Я знала, что он так и сделает. Побежала на чердак и через чердак – на крышу.

Решила пересидеть там. Сидела на корточках, прислонившись к трубе, и замерзала.

Скоро, действительно, подъехали два мусоровоза. Полицаи обыскали весь дом снизу доверху. Наркононовцы, пересравшись, были уже не рады тому, как оборачивается дело, и усерднее всех искали меня. Но на крышу никто так и не догадался заглянуть. Полицаи и отец в конце концов убрались восвояси.

На следующее утро я позвонила матери на работу и, расплакавшись, спросила: что, чёрт возьми, происходит?

Она совершенно ледяным тоном заявила, что всё, что там со мной происходит, ей совершенно неинтересно.

Я сказала: «Я не хочу, чтобы папа забрал меня отсюда. У тебя же родительские права! Ты же не можешь вот так бросить меня на произвол судьбы! Я останусь здесь, я больше не буду сбегать! Я клянусь тебе! Пожалуйста, сделай, чтобы папа отвязался от меня. Я должна здесь остаться! Мамочка, серьёзно! Я ведь умру иначе, верь мне!» Моя мама была нетерпелива и сказала: «Нет, нет – я тут не причём». И повесила трубку.

Я просто обалдела! Потом разозлилась… Сказала себе: «А пускай они поцелуют тебя в жопу! Всю твою жизнь никто о тебе не заботился. А теперь эти идиоты так и прыгают вокруг тебя – желание у них такое появилось! Они всё и всегда делали неправильно. Позволили тебе совершенно опуститься. Вот мама Кесси всегда заботилась, чтобы ее дочь не влипла! А твоим говнюкам родителям теперь внезапно кажется, что они знают, что там для тебя хорошо, что плохо. Козлы!» Я попросила сессию и чуть не убилась от усердия. Да, да: я хотела остаться в «Наркононе» и, быть может, вступить в их сайентологическую церковь. В любом случае, никто не сможет меня вытащить отсюда! Даже своим родителям я не позволю себя прикончить!

Через три дня снова пришёл мой отец, и мне пришлось спустится в бюро. Он сказал, что надо пойти с ним в собес по поводу денег, которые мама заплатила «Нарконону».

Я сказала: «Не, папочка – и не мечтай; я не пойду, я же тебя знаю! Если я пойду с тобой, это будет значить, что я вижу „Нарконон“ в последний раз! Нет, я не хочу умирать!» Тогда отец сунул боссам какой-то документ. Там говорилось, что он в полном праве забрать меня. Ну, и что замечательно: уполномочила его на это мама! Шефы «Нарконона» сказали, что делать нечего: мне придётся идти с отцом. Против его воли они ничего не могли.

Босс сказал на прощание, что мне не следует забывать мои упражнения. Всегда противостоять! Противостоять, мать вашу… Это слово было как магическим заклинанием в этой секте. Нужно было всему противостоять. Я подумала: ну и идиоты же вы! Мне тут некому противостоять! Я сейчас ухожу – ухожу, чтобы умереть! Всем же было понятно – я не выдержу и, самое позднее через две неделя, вмажусь. И это будет финиш! Да…, это был один из тех немногих моментов, когда я ясно сознавала своё положение. Отчаяние подсказывало мне, что «Нарконон» – единственное спасение, и я ревела как корова от ярости и безысходности.

Совершенно не могла собраться…

 

[Анахайм]

Мама Кристины:

После провала в «Наркононе» мой бывший супруг решил забрать Кристину к себе, чтобы её «наконец-то образумить», как он выразился! Это ни в коем случае не казалось мне правильным. Не говоря уже о том, что он не смог бы следить за Кристиной двадцать четыре часа в сутки, я просто не хотела передоверить ему дочь из-за наших с ним отношений. Тем более что младшая только что вернулась ко мне, сказав что отец слишком жестко обходился с ней.

Но я не знала, что делать, и надеялась, может быть ему и удастся своими методами справится с тем, с чем мне справиться не удалось. И скажу честно, подсознательно мне хотелось на время снять с себя ответственность. Со времени нашей первой попытки отколоться меня бросало то в жар, то в холод от новых надежд и нового отчаяния. И психически и физически я была у края, и тогда предложила её отцу подключиться.

Уже спустя три недели после первого откола, который Кристина и Детлеф так мучительно перенесли, скорый рецидив был мне как выстрелом в затылок. Мне позвонили из полиции на работу и сказали, что задержали Кристину на вокзале… Я должна её забрать…

Я сидела за своим письменным столом и тряслась. Каждые две минуты я смотрела на часы, – скорей бы четыре! Я не отваживалась уйти до конца рабочего дня. Я никому не могла довериться. Обе сослуживицы втоптали бы меня в землю, узнай они, в чём дело! Тут я поняла, о чем говорил отец Детлефа. Да, я тоже очень стыдилась в начале…

В отделении сидела зарёванная Кристина. Полицейский показал мне свежие следы на её руке и сказал, что Кристина была задержана на вокзале в «недвусмысленной позиции».

Что это была за «недвусмысленная позиция» я не поняла сначала. Наверное, опять просто не хотела понять! Кристина была и так глубоко несчастна тем, что снова сорвалась. Мы взялись за дело с самого начала. Теперь уже без Детлефа. Она сидела дома и настроена была вроде очень решительно. Я собралась с духом, и посвятила в ситуацию её классного руководителя. Он ужаснулся рассказанному, но поблагодарил меня за откровенность. От других родителей он такого не слышал. Он признался, что в школе становится всё больше и больше героинщиков, и сказал, что охотно помог бы Кристине, – вот только не знает, как…

Всё время одно и то же! Если я кому-то рассказывала о своей проблеме, то люди либо оказывались такими же беспомощными как и я, либо в ужасе отшатывались.

Мне пришлось ещё не раз с этим столкнуться.

Медленно я понимала, как легко молодые люди подсаживаются на иглу. Уже по пути в школу на Германн-плац в Нойкёлльне их с нетерпением поджидали дилеры.

Я думала, мне послышалось, когда в моём присутствии во время прогулки по магазинам один их этих типов заговорил с Кристиной. Чаще это были иностранцы, но встречались и немцы. Кристина рассказала мне, откуда она знает этих людей:

«Один продаёт другому, третий четвёртому, пятого знает каждый».

Мне это казалось невероятным! Я подумала, а где мы, собственно, живём?!

Я хотела перевести Кристину в школу на Лаузитцер-плац, чтобы она, по крайней мере, ходила в школу другой дорогой. На носу были пасхальные каникулы, и я хотела, чтобы после них она училась уже там. Я надеялась, что так смогу вырвать её из этого окружения. Это, конечно, было наивной идеей, она так и не удалась.

Директор сразу сказал нам, что очень неохотно берёт учеников из других школ. А для того, чтобы сделать исключение, Кристинины оценки по математике слишком уж плохи. Ради интереса он спросил, почему мы хотим поменять школу. Когда Кристина сказала, что общество в классе её не устраивает, он ухмыльнулся:

«Общество в классе? В средней школе вообще нет никакого общества в классе!» Изза постоянных разборок и препирательств между учениками, пояснил он мне, никакого общества и возникнуть не может.

Я не знаю, кто был больше разочарован, – я или Кристина. Она только сказала:

«Это всё бессмысленно. Мне поможет только терапия». Но откуда я могла вытащить это место в клинике? Я же по сотне раз уже обзвонила все учреждения. В лучшем случае они направляли меня в наркологическую консультацию. В консультациях настаивали на том, чтобы Кристина пришла к ним добровольно. Насколько они отличались друг от друга, – а каждая консультация поливала грязью соседнюю, – настолько едины были они в этом пункте. Добровольность – вот единственное условие для лечения. В противном случае исцеление невозможно.

Когда я сказала об этом Кристине, она ответила: «Да чего мне вообще туда идти?

У них всё равно нет мест. Я не хочу неделями ждать у них в коридоре».

Что мне было делать? Если бы я силой привела Кристину, то нарушила бы их принцип добровольности. В каком-то смысле я понимаю их позицию. В тот момент Кристина не была готова к серьёзной попытке. С другой стороны, я думаю, что такие зависимые от героина дети как Кристина, имеют полное право на то, чтобы им помогли даже против их воли.

Позже, когда Кристину уже по-настоящему припёрло, и она сама, – действительно «добровольно», – хотела на любую, пусть даже самую жёсткую терапию, мы слышали всё то же: «Нет мест, очередь шесть-восемь недель». У меня опускались руки… Я только спрашивала: «А что будет, если мой ребёнок умрёт за эти недели?» Они отвечали: «Ах, да, ещё что: ей следует регулярно являться к нам, чтобы мы видели, насколько она серьёзна в своём решении»… Нет, сейчас я никак не могу упрекнуть сотрудников наркоконсультаций. Так или иначе, они были вынуждены выбирать того, кто получит одно из немногих мест в клиниках.

Таким образом, никакого места нам не досталось, но когда Кристина вернулась с каникул, у меня было впечатление, что необходимость в терапии отпала сама собой, слава богу. Кристина, вернувшись из деревни, выглядела цветущей как сама жизнь. Я подумала, что в этот раз ей действительно удалось.

Она то и дело отпускала нелицеприятные замечания по поводу своей подруги Бабси, которая фактически продалась за героин какому-то старику. Уж она бы никогда не пошла на такое! Она была просто рада, что отвязалась наконец-то от всех этих точек и всей грязи. Она была твердо убеждена, что отвязалась. Она так уверенно это говорила, что я бы и под присягой подтвердила: моя дочь чиста.

Уже через несколько дней она снова вмазалась… Я увидела это по её маленьким зрачкам. И я не могла больше слышать этих её отговорок. «Да ладно, ладно, я только выкурила маленький косячок!» – заявила она мне. Снова начались плохие времена. Она стала теперь беспардонно и нагло лгать мне в лицо, хотя я, – я видела её насквозь. Я посадила её под домашний арест. Но какой тут арест – она снова ушла! Я подумывала о том, чтобы запереть её на все засовы, – ну так она бы из окна выпрыгнула! Второй этаж – всё-таки рискованно!

У меня совершенно сдали нервы. Я просто видеть не могла эти зрачки! Прошло уже три с месяца с тех пор, как я накрыла её в ванной. Газеты каждые пару дней сообщали о героиновых смертях. В двух словах сообщали. Они вели подсчёт героиновых трупов уже с такими интонациями, как подсчёт жертв ДТП.

Я ужасно боялась… Прежде всего потому, что Кристина больше не была откровенна со мной. Она не доверяла мне, ни в чём не признавалась, и меня передёргивало всякий раз, как она пыталась замять тему. Если она чувствовала себя пойманной с поличным, то становилась похабной и агрессивной. Постепенно стал меняться сам её характер.

Клянусь, я дрожала за её жизнь! Карманные деньги, – она получала двадцать марок в месяц, – я выдавала ей частями. Я боялась, что дай я ей сразу двадцать, она купит себе дозу, и доза окажется слишком большой. С тем, что она наркоманка, я уже примирилась до какой-то степени, но страх, что каждый следующий укол может оказаться последним, просто убивал меня. Я была уже довольна, что она вообще приходила домой! Приходила всё-таки – в противоположность Бабси, чья мать звонила мне постоянно в слезах, и спрашивала, где её дочь.

Я жила в постоянном напряжении. Когда звонил телефон, я всё время боялась, что это из полиции, или из морга. Я и сейчас ещё выскакиваю из кровати как на пожар, если телефон звонит.

С Кристиной было больше не о чем говорить. Если я пыталась обсудить с ней нашу проблему, то слышала одно: «Оставь меня в покое!» Мне показалось, что Кристина готова сдаться и умереть.

Она, правда, всё утверждала, что больше не колется героином, только курит гашиш, – в тех же количествах. Я не могла поверить в это. Я регулярно переворачивала вверх дном её комнату в поисках разных наркоманских принадлежностей. Два или даже три раза я находила шприцы. Я совала их ей под нос, на что она очень обижалась. Это, мол, шприцы Детлефа, говорила она! Она отняла их у него!

Как-то я вернулась с работы домой и застала их обоих в детской. Они как раз сидели на кровати и нагревали ложку. Такая наглость меня просто ошеломила. Я растерялась и только гаркнула: «А ну пошли вон!» Когда они убрались, я расплакалась. Я очень разозлилась на нашу полицию и наше государство. Мне казалось, что меня оставили совершенно одну. «Берлинер Цайтунг» то и дело писала о наркотиках. В прошлом году было тридцать трупов.

Сейчас был только май, а трупов было уже больше. Нет, я не могла этого понять! По телевизору рассказывали, какие огромные суммы государство тратит на борьбу с терроризмом, а тем временем по Берлину свободно разгуливают все эти дилеры и торгуют героином прямо как мороженым на палочке.

Я сидела и всё распаляла себя этой мыслью. Сложно представить, что там ещё проносилось у меня в голове. Я сидела в гостиной и смотрела на всю эту мебель. Я думала, что лучше бы я просто раскрошила всю эту мебель на маленькие кусочки. Я так напрягалась, чтобы купить все эти столы, диваны, – и зачем?! Потом я заплакала.

В тот вечер я страшно избила Кристину. Я, выпрямившись, сидела на кровати и дожидалась её. В голове трещало. Страх, чувство вины, какие-то упрёки… Я чувствовала себя неудачницей не только потому, что многое сделала неправильно и с женитьбой и с работой, но и потому, что так долго закрывала глаза, боясь, – просто боясь! – знать правду о Кристине.

 

[Анахайм]

В тот вечер рассыпались мои последние иллюзии. Кристина явилась домой только в полпервого. Я видела из окна, как она вылезла из какого-то мерседеса.

Вот так – прямо перед подъездом! Мой бог, подумала я, всё кончено! Она потеряла всякое самоуважение. Это катастрофа! Я была потрясена до основания. Я схватила её и избила так, что у самой руки заболели. Потом мы сели на ковер и обе заплакали. Я прямо сказала ей, что она ходит на панель, и я это знаю теперь. Она только трясла головой и всхлипывала: «Не так, как ты думаешь, мамочка, не так!» Но знать точнее, что и как она там делает на панели, мне совсем не хотелось. Я отправила её в ванную и потом в кровать. Каково у меня было на душе, никто себе и представить не может! То, что она продаётся мужчинам, ранило меня, я думаю, ещё больше, чем её наркомания.

Всю ночь я не могла сомкнуть глаз. Я думала, а что мне ещё остаётся. Мне уже казалось, что имеет смысл сдать её в интернат. Но это только ухудшило бы всё.

Кристину отправили бы в центральный интернат на Оленхое-штрассе. А именно от этого меня предостерегала одна учительница. Она говорила, что девочки там становятся проститутками все до одной.

Я видела только один выход: Кристина должна сейчас же уехать из Берлина.

Навсегда! Хочет она этого или не хочет! Прочь из этой трясины, куда её снова и снова затаскивает героин. Туда, где она будет в безопасности. Принять её могла моя мама в Гессене и свояченица в Шлезвиг-Гольштейне. На утро я объявила ей своё решение, и Кристина выслушала его очень тихо и растерянно. Я уже начала необходимые приготовления, но тут Кристина на коленях приползла в раскаянии и сказала, что хочет в клинику. Она нашла одно место. В «Наркононе».

У меня как камень с души упал. Потому что я всё же не была уверена, что она справится без терапии и не удерёт от моих родственников.

Подробностей о «Наркононе» я не знала: знала только, что там надо платить. За два дня до её дня рождения мы взяли такси и поехали на приём в «Нарконон».

Милый молодой человек провёл с нами обязательную беседу, поздравил нас с нашим правильным решением и уверил меня в том, что больше беспокоиться мне не следует. Лечение в их клинике, как правило, заканчивается полным успехом – я могу быть спокойна. И у меня действительно на душе полегчало.

Тогда он дал мне подписать договор. Пятьдесят две марки в день и задаток на четыре недели. Это было больше, чем я получала чистыми. Но что с того?! Кроме того молодой человек обнадежил меня, сказав, что окружное управление наверняка пойдёт на то, чтобы возместить мне расходы.

На следующий день я наскребла пятьсот марок. Потом взяла кредит на тысячу и привезла им деньги. Был как раз «родительский день». Программу «родительского дня» вёл какой-то бывший, якобы, наркоман. Страшное прошлое совершенно не оставило на нём следов. Благодаря «Нарконону», сказал наркоман, он стал другим человеком, и это очень импонировало нам, родителям. Он заверил меня, что Кристина делает выдающиеся успехи.

В действительности, они просто играли театр перед нами и зарились на наши деньги. Позже я узнала из газет, что «Нарконон» этот принадлежит какой-то сомнительной американской секте, которая не прочь подзаработать на страхе и отчаянии родителей.

Тогда я так и не смогла разобраться, что ребёнок попросту попал в лапы жуликов. Пока что я думала, что Кристина в хороших руках. И там я хотела оставить её подольше. То есть: мне нужны были деньги.

Я обегала всех чиновников, но никто не хотел браться за дело. И никто не хотел сказать мне правду о «Наркононе». Я чувствовала себя обескураженной и обманутой. Мне уже казалось, что я просто понапрасну трачу время этих почтенных людей. Один из чиновников, наконец, сказал мне, что нужно иметь официальное медицинское свидетельство о наркомании Кристины, чтобы составить запрос на возмещение расходов. Я подумала – он шутит. Каждый, кто хоть немного понимал в деле, мог всё видеть своими собственными глазами. Но – это чиновники! Просто, когда я через две недели получила приглашение к врачу, оказалось, что Кристина сбежала из клиники – уже в третий раз.

Я ревела в три ручья. Я думала: опять, опять всё сначала! И я каждый раз надеялась, что ну вот теперь-то получится! С моим другом мы отправились на поиски Кристины. По утрам мы обыскивали Хазенхайде, вечером – центр, все дискотеки и вокзалы. Мы искали её повсюду, где были точки. Каждый день, каждую ночь мы выходили искать её. Обшарили все туалеты в центре. Заявили в полицию, и полиция объявила её в розыск. Где-то же она должна была появиться!

Ох, лучше всего я бы просто спряталась где-нибудь. Я так боялась! Боялась звонка: ваша дочь мертва… Я вся была клубок нервов. Я ничего не хотела уже, и каждое утро мне приходилось заставлять себя вставать и идти на работу. Болело сердце. Левой рукой я почти не могла пошевелить – ночью она немела. В желудке творилось что-то невероятное. Руки и ноги болели, голова грозила развалиться. От меня оставалось только немного ходячего несчастья. Но больничный я не хотела брать.

Пошла к врачу, но он только подкинул дров. «Всё от нервов!» – сказал он после осмотра, и прописал мне валиум. Когда я ему рассказала, отчего эти нервы, он сказал, что пару дней назад к нему приходила девушка, – сказала, что она наркоманка, и спросила, что делать. «И что вы ей посоветовали?» – спросила я.

«Ничего, – ей остается только повесится, – ответил доктор. – Помочь тут нельзя».

Именно так он и сказал. И когда Кристина через неделю всё же объявилась в «Наркононе», я уже не могла этому радоваться. Не знаю, как будто что-то умерло во мне. По-моему, я сделала всё, что было в человеческих силах! Это не помогло.

Наоборот.

Все наши дела только ухудшались. Даже в «Наркононе» Кристине скорее навредили, чем помогли. Она внезапно изменилась там, стала вести себя вульгарно, совсем не по-женски, и была просто отвратительна…

Ещё в своё первое посещение наркононовской виллы я была изрядно озадачена.

Мне показалось, что Кристина будто стала мне чужой. Раньше, несмотря ни на что, у неё всё-таки оставалась какая-то внутренняя привязанность ко мне. Теперь же Кристина была как с дуба рухнула! Совершенно погашена, как после промывки мозгов.

В этой ситуации я и предложила моему бывшему мужу увезти Кристину в Западную Германию. Но, нет, – он хотел оставить её у себя! Сказал, что справится. А если она не будет слушаться, то он ей покажет!

Я не препятствовала ему. Я не знала, что говорить. Я сделала уже столько глупостей и теперь боялась, что все мои новые идеи только продолжат эту цепь ошибок.

Мы двинулись из «Нарконона» домой, но прежде папаша затащил меня в «Дятел», его любимый бар на Вуцки-аллее. Он всё хотел заказать мне чего-нибудь алкогольного, но я взяла только бутылку яблочного сока. Он сказал, что мне нужно совершенно окончательно бросить наркотики, ну – если я ещё жить хочу. Я сказала:

«Да я-то знаю! Именно поэтому я хотела там остаться».

Музыкальный автомат играл «Кровать в лугах». Несколько молодых людей стояли у бильярдного стола. Отец сказал, что вот, смотри: это – совершенно нормальная молодёжь. Я могла бы быстро найти себе здесь новых друзей и мне самой станет ясно, как это глупо – принимать наркотики.

Я почти не слушала его. Я была совершенно не в духе и хотела только, чтобы меня, наконец, оставили в покое. Я ненавидела весь мир: «Нарконон» казался мне той самой дверью в рай, которую отец только что захлопнул перед моим носом. Мы пришли домой, я взяла Дженни к себе в кровать и спросила у неё: «Дженни, ты знаешь людей?» Ответила себе: «Нет, ты их не знаешь…» Да, Дженни не знала людей; она подходила к каждому, радостно помахивая хвостом. Всех людей считала хорошими… Это-то мне и не нравилось в ней. Лучше, если бы она свирепо рычала на людей, и никому не доверяла.

Когда я проснулась, Дженни ещё не успела наделать в комнате, и я хотела сразу вывести её на улицу. Отец уже ушёл на работу. Оделась, подошла к двери – ха, как же, не тут-то было: дверь закрыта. Я налегла на ручку изо всех сил, нажимала на дверь, но она не подавалась. Я попыталась успокоиться и перевести дух, хотя это и было нелегко. Ну не может же быть, чтобы собственный отец запер тебя в клетке, как дикого зверя! Он же знал, в конце концов, что дома ещё собака, с ней надо гулять!

Я перевернула всю квартиру – должен же был отец где-то спрятать ключ. Ну, в конце концов, а вдруг пожар! Посмотрела под кроватью, за гардинами, даже в холодильнике. Нигде ничего… Я даже не могла разозлиться как следует – мне срочно нужно было что-то сделать с Дженни, пока она не обоссала все ковры. Я вывела её на балкон, и она всё поняла.

Потом я уже от нечего делать осмотрела нашу старую квартиру, в которой меня теперь заперли. Она почти не изменилась. Спальня была пуста, потому что мама забрала с собой все кровати. В гостиной, правда, стоял новый диван. Новый цветной телевизор… Фикус убрали, и бамбукового куста, которым отец дубасил меня раньше, тоже не было видно. Вместо него стоял баобаб.

В детской всё ещё был тот старый платяной шкаф, где открывалась только одна дверца – иначе он рассыпался на запчасти. Кровать скрипела при каждом движении. Я думала, вот отец! – запер тебя здесь, чтобы ты стала нормальной девочкой, а сам не смог организовать даже обстановку человеческую.

Мы с Дженни стояли на балконе. Дженни поставила передние лапы на перила и оглядывала с одиннадцатого этажа тоскливые горизонты Гропиусштадта.

Так, ну ладно: мне нужно было поговорить с кем-нибудь, и я решила позвонить в «Нарконон». Сюрприз: в «Наркононе» сидела Бабси! Она всё-таки решилась! Сказала, что ей досталась моя кровать, и я страшно расстроилась, что мы там не вместе. Мы долго болтали.

Когда вернулся отец, я решила с ним не разговаривать, но зато он болтал за троих.

Он уже распланировал мою жизнь! Я получила настоящий почасовой распорядок дня.

Домашнее хозяйство, покупки… Плюс я должна ухаживать за его почтовыми голубями: очищать их клетку от навоза. Голубятня была в Рудове.

 

[Анахайм]

Отец собирался контролировать меня по телефону. На свободное время он организовал мне подругу Катерину – настоящую дуру, которая тащилась от хитпарадов ЦДФ и Ильи Рихтера.

Впрочем, мне было обещано вознаграждение. Теперь я знала, что если буду себя хорошо вести, то папа возьмёт меня с собой в Таиланд. Он как минимум раз в год летал в Таиланд. Его прямо пёрло от этого Таиланда! Понятно: дешёвые шлюхи и дешёвые шмотки. Он копил деньги на поездки. Таиланд был его наркотиком…

Я выслушала планы моего отца и сначала решила их даже принять. А что ещё мне оставалось? Ничего. А так, по крайней мере, меня бы не запирали.

Программа моего перевоспитания начиналась прямо с завтрашнего утра. Я вычистила квартиру, купила продукты в магазине. Потом завалилась эта Катерина, чтобы погулять со мной. Я всячески старалась измотать её, бегая, как сумасшедшая, и когда сказала, что мне ещё надо в Рудов – голубей кормить, у неё никакого желания ехать со мной не было.

На вторую половину дня я, таким образом, была свободна. Меня так и подмывало торкнуться чем-нибудь, потому что меня всё ещё подалбливало. Я не знала только чем, и решила съездить на часок в Хазенхайде – парк в Нойкёлльне. Я знала, что там классная гашишная точка. Мне хотелось джойнта.

У меня денег не было ни копейки, но я знала, где они были. В огромной бутылке отец собирал серебряную мелочь. Там было уже больше сотни в бутылке.

Сбережения всей жизни, заначка на будущую поездку в Таиланд! Я вытрясла пятьдесят марок из бутылки. Я на всякий случай взяла больше, чем сорок. Сдачу я потом засунула бы обратно. А всю сумму я думала возместить с покупок.

На Хазенхайде я встретила Пита. Пит – парень из «Дома», с которым я в первый раз курила гашиш. Теперь он тоже кололся. Я спросила его, есть ли на Хазенхайде героин.

Он спросил: «А бабки есть?»

Я сказала: «Да».

«Пойдём…» Он подвёл меня к группе черножопых, и у них я купила четверть.

Десять марок ещё оставалось. Мы зашли в туалет, и Пит одолжил мне шприц. Он между делом тоже стал расфуфыренным игловым – знал правила… Пришлось отдать ему половину за шприц. Мы оба вмазались по чуть-чуть.

Меня круто повело. На Хазенхайде была самая отвальная сцена в Берлине. Не такая злая, как на Курфюрстендамм, потому что всё-таки это была гашишная точка.

Но там были и игловые. Анашисты и фиксеры мирно лежали друг рядом с другом, греясь на солнышке. На Кудамм гашиш считали детским наркотиком, и там игловой ни за что не пожал бы руку анашисту.

На Хазенхайде было всё равно, на чём сидеть, да там можно было быть совершенно чистым. Это не играло никакой роли. Нужно было просто приносить с собой хорошее настроение. Там были музыканты, которые играли на флейтах и бонго. Повсюду валялись чёрные. Это было такое большее, дружное сообщество.

Мне все эти вещи напоминали о Вудстоке: там должно быть похоже…

Я всё-таки постаралась явиться домой до шести. Отца ещё не было. Мне было немного неудобно перед голубями, которые так и не получили ничего пожрать. Но ничего, я собиралась засыпать им двойную дозу на следующий день. Я думала, что в будущем легко откажусь от героина, потому что на Хазенхайде можно было нормально жить и с дурью. Я не хотела больше на Кудамм. Я думала, что вполне реально отколоться на Хазенхайде.

Так, теперь во второй половине дня мы с Дженни ездили на Хазенхайде. Собаке там очень нравилось, потому что там было много других собак: даже собаки – и те были мирными там. Им понравилась Дженни, и они играли с ней.

* * *

Голубей я кормила только раз в два-три дня. Этого было вполне достаточно: я насыпала им с запасом, а у них и так чуть зобы не лопались. Сидела там, курила гашиш, если мне кто-то предлагал… А мне всегда кто-то предлагал! В этом и есть разница между героиновыми и гашишными точками, где люди делятся друг с другом, если у них что-то есть.

Я ближе познакомилась с чёрными, у которых мы с Питом брали героин. Как-то села на траву рядом с ними, и один из них пригласил меня к нему на подстилку. Его звали Мустафа, и он был турком. Остальные были арабами. Всем так между семнадцатью и двадцатью. Они как раз ели лепешки с сыром и дыни и угостили нас с Дженни.

Этот Мустафа мне страшно понравился. Он был дилером, и мне нравилось, как он барыжит. Спокойно, безо всей этой дикой лихорадки и суеты, как у немецких дилерских звёзд. Мустафа поддевал ножом пучок травы и прятал пакет с героином под ним. Случись облава, полиция ничего бы не нашла. Если подходил покупатель, Мустафа совершенно спокойно поднимал траву, и доставал порошок.

Он не торговал тщательно взвешенными чеками, как все дилеры на героиновых точках. Он отмеривал на лезвии ножа примерно четверть, и дозы всегда были в порядке. Из того, что оставалось на ноже, я раскатывала себе дорожки.

Мустафа сразу сказал мне, что колоться – полное говно. Героин можно только нюхать, если не хочешь подвиснуть. Он и другие арабы только нюхачили. И никто не сидел. Они вспоминали о порошке, только если было желание.

И мне не всегда разрешалось подбирать и снюхивать остатки, потому что Мустафа не хотел, чтобы я снова попала. Я заметила, что чёрные действительно умеют обращаться с наркотиками. Не то, что европейцы! Для европейцев наркотики были примерно тем же, чем для индейцев – огненная вода в своё время… Я думаю, восточные люди рано или поздно истребят европейцев наркотой, как белые когда-то истребляли индейцев алкоголем.

Я узнала чёрных совсем с другой стороны, потому что раньше, все эти «ты трахать» для меня и для Стеллы и Бабси были последними кретинами… Мустафа и другие арабы были очень гордыми. Их не стоило оскорблять. Они приняли меня, потому что я вела себя с ними очень сдержано и независимо. Я быстро усвоила правила поведения в их обществе. Например, ни о чём нельзя было просить.

Гостеприимство для них было самым важным, и если ты был гостем, то получал всё, – неважно, были ли это семечки или героин. Но ни в коем случае нельзя было дать повод подумать, что ты используешь гостеприимство. Мне бы, например, никогда ни пришла бы в голову идея прихватывать героин с собой. Всё, что брала, я сразу же и сдувала. Мы крепко подружились с ними, хотя они были вообще-то невысокого мнения о немецких девушках, а я обнаружила, что у иностранцев всё-таки есть некоторые преимущества перед немцами.

Короче, мне всё это очень нравилось, и я бы никогда не подумала, что опять стану наркоманкой, прежде чем не почувствовала, что снова сижу…

Вечерами я играла перед папой дочку, уверенно двигающуюся по пути исправления. Мы часто ходили с ним в его «Дятел», я и выпивала там из любезности маленькое пиво. Я ненавидела всё это общество алкоголиков в «Дятле»! С другой стороны, мне нравилось вести двойную жизнь. Я хотела, чтобы меня признали и в «Дятле». Ведь я же собиралась круто пробиться в моей следующей жизни, в которой уже не будет места наркотикам, и эти посиделки рассматривала как тренировку.

Как сумасшедшая я тренировалась на бильярде. Хотела выучиться в скат. Хотела овладеть всеми мужскими играми. Играть лучше, чем мужчины. Если мне, не дай бог, действительно придётся жить в этом говёном дятловском обществе, то я и там должна быть лучше всех. Чтобы никто не мог задеть меня… Я хотела быть гордой.

Как арабы. Никогда никого ни о чём не просить. И чтобы никто не думал, что я слабее.

Впрочем, о бильярде скоро пришлось забыть. У меня появились заботы поважнее, когда меня в первый раз задолбило. Мне приходилось каждый день являться на Хазенхайде, а это требовало времени, – я же не могла просто взять у Мустафы героин и отвалить. Стала посредничать для него. Сидела там и совершенно спокойно лузгала семечки, в то время как голуби моего отца по три дня не получали пожрать. Каждый день мне приходилось под разными предлогами отвязываться от опекунши Катерины, потом домашние хлопоты, покупки, вовремя быть на телефоне, если звонит отец, постоянно придумывать разные истории, если меня не было в положенное время дома… Всё сначала, короче говоря.

Как-то ближе к вечеру я приехала на Хазенхайде, и вдруг кто-то обнял меня сзади, закрыв глаза ладонями. Я обернулась – передо мной стоял Детлеф! Мы обнялись.

Детлеф хорошо выглядел! Сказал, что чист. Я глянула ему в глаза и сказала: «Да ты зверски чист – у тебя зрачки, как булавки!» Детлеф сказал, что откололся в Париже, а сейчас вот был на вокзале и вмазался.

Мы пошли ко мне домой. У нас было время, пока не вернётся отец. Моя кровать была слишком уж шатка и ненадежна, и я постелила на полу. Потом поговорили об отколе. Мы хотели начать прямо со следующей недели, – конечно, не сразу! Детлеф рассказал, как они грабанули фраера, чтобы поднять бабок на поездку в Париж. Они просто закрыли его в кухне! Совершенно спокойно прихватили чековую книжку, и продали перекупщику чек на тысячу марок. Бернд в этом много чего понимал.

Детлеф был уверен, что фраер никогда не доберётся до них, просто потому что не знает имён.

Почти каждый день мы встречались на Хазенхайде. Потом шли ко мне домой, и уже не говорили об отколе, потому что и так были счастливы вдвоём. Я почти перестала прятаться, хотя мой отец усилил контроль и занимал меня теперь всё новыми и новыми заданиями. На арабскую компанию уходило всё больше времени, потому что там я мыла порошок и для Детлефа. Всё своё время я хотела проводить с ним! Весь стресс полетел с самого начала.

И скоро я уже не видела никакого выхода, кроме как съездить на вокзал и сделать фраера. Я скрывала это от Детлефа, и так мы жили. Но моё короткое счастье длилось так недолго… Снова начались наркоманские будни. Дни праздника, когда после откола можно не бояться ломки, становились с каждым разом всё короче…

 

[Анахайм]

Где-то через неделю после того как вернулся Детлеф, на Хазенхайде появился и Рольф – этот голубой, у которого жил Детлеф. Он выглядел усталым и измотанным, сказал: «Детлефа забрали…» Схватили во время облавы и сразу повесили это дело с чеками! Перекупщик его сдал…

Я пошла в туалет на Герман-плац, закрылась там и разревелась. С нашим прекрасным будущим всё было кончено! Снова всё было очень реалистично, и снова совершенно безвыходно, а я опять боялась ломки. Я не могла в своём теперешнем состоянии пойти к арабам, лузгать там семечки и ждать, пока мне отсыпят порошка.

Поехала на Цоо. Села у какой-то витрины и стала ждать. Но на вокзале как будто всё вымерло: по телевизору передавали какой-то необыкновенный футбольный матч… Ни одного черножопого на горизонте даже!

Неожиданно я увидела, как по вокзалу гребёт один как бы знакомый мне кадр.

Хайнц, старый клиент Стеллы и Бабси! Тот тип, который постоянно платил героином, всегда имел при себе шприц для этого, и хотел трахаться. Ну ладно, мне уже было всё равно – я знала, что Детлеф в тюрьме и причём надолго! Я подошла к Хайнцу, – он меня не узнал, – и я сказала: «Привет, я Кристина, подруга Стеллы и Бабси…» До него, наконец, дошло, и он сразу спросил, иду я с ним или как. Предложил полграмма. Он всегда платил натурой, и это было самое приятное в этом фраере.

Полграмма – всё-таки неплохо, восемьдесят марок, если пересчитать в деньги. Я ещё поторговалась за сигареты и колу, и мы пошли.

Хайнц сразу купил порошок – сказал, что его запасы иссякли. Он был так смешон, этот бухгалтер! Выглядел, как министр обороны, и вращался среди наркоманов. Но нет, он отлично ориентировался! У него была своя дилерша, которая ставила ему отличный героин.

Мне хотелось вмазаться, у меня начиналась ломка, и я бы охотно надавила ещё в машине. Но Хайнц не торопился с порошком.

Сказал, что сначала мне надо посмотреть на его канцелярский магазин. Мы зашли в лавку, он выдвинул ящик письменного стола, и вынул оттуда какие-то фотки. Он их сам сделал! О боже – свинячье порно! Как минимум дюжина девушек! Всех в кумаре, голые, некоторые полностью в кадре. Я подумала только: «Бедный дурацкий боров!» И о гинекологе я тоже подумала. И о порошке, который всё ещё находился у него в кармане – тоже подумала. Стала разглядывать фотографии, на которых узнала Стеллу и Бабси полностью в действии с Хайнцем.

Я сказала: «Дивные кадры. Давай-ка кое-что сделаем. Мне действительно нужно вмазаться!» Мы поднялись наверх в квартиру. Он дал мне четверть и принёс столовую ложку для готовки. Извинился, что чайных ложек у него нет. Сказал, что все чайные ложки прихватили какие-то девки. Я вогнала четверть, и он выдал мне бутылку солодового пива – на десерт. Дал отдохнуть четверть часа. У него был большой опыт с наркоманками, и он знал, что после вмазки нужно отдохнуть.

Его жилище не походило на квартиру бизнесмена. Стелла и Бабси говорили, что Хайнц бизнесмен. В старом шкафу висели галстуки, стоял разнообразный фарфоровый хлам, пустые винные бутылки. И без того мутные окна были плотно зашторены желтыми от грязи гардинами, чтобы никто, не дай бог, внутрь не заглянул! У стены стояли две сдвинутые кушетки, на которых мы в конце концов и устроились. Никакого белья, только клетчатые покрывала с бахромой.

Этот Хайнц был не груб, но очень настойчив. Он так долго меня раздражал, что я решила действительно переспать с ним, чтобы он, наконец, отвязался, и я могла бы пойти домой. Хайнцу непременно хотелось, чтобы и я что-то там почувствовала – пришлось сыграть, ведь он действительно неплохо заплатил!

После Стеллы и Бабси теперь и я была постоянной девочкой Хайнца. Ну а что? – как минимум, это мне казалось практичным, экономило массу времени! Мне не нужно было часами околачиваться около арабов ради смехотворной понюшки, мне не надо было сидеть на вокзале, и мне не надо было крутить по точкам, чтобы купить ширево. Так что теперь у меня появилось, наконец, время заниматься хозяйством, покупками и голубями.

Почти каждый день я бывала у Хайнца, и честно говоря, мне нравилось у него. Он тоже любил меня на свой лад. Говорил, что любит меня, и хотел, чтобы я сказала, что люблю его… Страшно ревнив был этот Хайнц! Боялся, что я ещё хожу на вокзал.

Милый человек, короче! Да…

В конце концов, он был единственным, с кем я могла поговорить. Детлеф в тюрьме. Бернд в тюрьме. Бабси в «Наркононе». Стелла, – та вообще как под землю провалилась. Моя мама слышать обо мне не хотела. Отцу приходилось постоянно врать. Каждое моё слово было ложью. Был только Хайнц, с ним я могла говорить обо всём, от него у меня не было тайн. Единственное, о чём я не могла ему искренне сказать, так это о моём к нему отношении.

Правда, иногда, когда Хайнц обнимал меня, я – не вру! – чувствовала себя действительно хорошо. Казалось, что он меня уважает, и что я что-то значу для него.

А кто ещё меня уважал? Когда мы не лежали на этих грязных кушетках, я чувствовала себя его дочкой, а не любимой или там любовницей… Но он всё равно меня доставал, и со временем всё чаще и всё круче! Хотел, чтобы я постоянно была с ним. Чтобы помогала ему в магазине, и показывалась его так называемым друзьям. У него не было ни одного настоящего друга… И эти растущие затраты времени скоро заставили меня катапультироваться. Тем более что отец становился всё подозрительнее…

Папа постоянно рылся в моих вещах. Всё время мне нужно было быть начеку, ничего подозрительного не должно было попасть в квартиру. Все телефонные номера и адреса, которые я знала в статусе наркоманки и проститутки, приходилось шифровать. Например, Хайнц жил на Лесной улице, и я нарисовала в своей записной книжке пару деревьев. Номера домов и телефонные номера были замаскированы под арифметические задачи. Например, номер 395-47-73 был записан так: 3,95 марки плюс сорок семь пфеннигов плюс семьдесят три пфеннига. Как будто мне в голову могло прийти посчитать такое!

Хайнц как-то рассказал мне о Стелле. Оказалось, что Стелла засела в тюрьму. Я-то и не знала об этом, потому что ни на панели, ни на точках давно уже не появлялась.

Но Хайнц, – тот был просто поражен этим известием. Не из-за Стеллы, конечно – на неё ему было наплевать! Из-за полиции, – он боялся, что Стелла сдаст его с потрохами. Тут я узнала, что, оказывается, на Хайнца уже давно заведено дело.

Развращение малолетних или что-то в этом духе. Он не особенно боялся, хотя уже имел одну судимость. Говорил, что у него лучший адвокат в Берлине. Его заботило только, что Стелла расскажет, как он платил девочкам героином. Развращение плюс наркоторговля, – это и для Хайнца было крутовато, какой бы там адвокат у него не был!

Я тоже была потрясена. Ну, тоже, конечно, не из-за бедной Стеллы. Думала о себе!

Если Стеллу засунули в тюрягу в её четырнадцать лет, то при случае и я окажусь там же. Нет уж – за решётку у меня не было никакого желания!

Я решила позвонить в «Нарконон», чтобы сообщить новость Бабси. Мы созванивались с ней почти каждый день, и ей очень нравился откол в «Наркононе».

Она уже пару раз утекала от них, и один раз вмазалась. Набрала номер, и мне сказали, что Бабси как раз съехала в больницу – желтуха!

* * *

Здесь мы с ней были очень похожи! Только ты решил серьёзно бросить, а тут, на тебе – желтуха! Бабси предприняла уже бесчисленное количество попыток. Даже ездила в Тюбинген, чтобы там лечь в клинику, но в последний момент наложила в штаны, – очень уж суровая лавочка там оказалась! Бабси всегда сидела круче моего.

Мы старались смотреть друг за другом: у нас все симптомы были похожи – симптомы приближающейся смерти тоже.

На следующий день я собралась навестить Бабси в больнице. Больница находилась в Вест-Энде. Мы с Дженни доехали до Теодор-Хейс-Плац, и – пешком через Вест-Энд! Там здорово! Повсюду огромные виллы и масса деревьев. Я даже и не знала, что в Берлине есть такое! Я поняла, что вообще не знаю Берлина. Конечно, что я видела в своей жизни: Гропиусштадт с окрестностями, Кройцберг, где жила моя мама, да четыре героиновые точки! Дождь лил как из ведра, и мы с Дженни промокли до нитки, но безумно радовались деревьям и предстоящей встрече с Бабси.

В больнице сразу возникла проблема, о которой я и не подумала. Конечно, Дженни нельзя было внутрь! Но я договорилась с вахтером, и он приютил Дженни в своей сторожке. Я искала Бабси, пыталась сориентироваться, расспрашивая встречных, и как-то случайно наткнулась на врача Бабси. Он сказал: «А нам и самим интересно, где Бабетте сейчас! Позавчера она удрала из больницы!» Он сказал, что Бабси наверняка умрёт, если сунется сейчас на точку: желтуха ещё не излечена и печень просто не выдержит…

Мы с Дженни поплелись к метро. Я думала, что моя печень также готова, как и у Бабси. У нас всё было одинаково! Как я тосковала по ней! Я забыла все наши ссоры и споры! Я думала, что мы нужны друг другу. Я бы дала ей излить душу, выговориться… И убедила бы вернуться в больницу. Хотя, нет – это нереально! Бабси по-любому не вернётся в больницу, она уже два дня бомжует и мажется. Я же знала себя! Я бы не вернулась! Проклятье, мы были так похожи – я и Бабси! Где её искать?

Она зависала сейчас или где-то на панели или на точке, или, может, была у клиента, а у меня не было времени лазить по городу, потому что отец как раз должен был произвести очередной контрольный звонок. Ну что ж! Каждый наркоман сам себе товарищ и друг, в конце концов! Я поехала домой. Всё-таки у меня не было никакого желания бегать по точкам, тем более что героин я уже давно получала от Хайнца.

Следующим утром я спустилась за газетой. Мама-то уже давно не снабжала меня информацией из моргов – приходилось самой читать, и каждое утро я пролистывала газету в поисках сообщений о павших героинщиках. Сообщения становились всё меньше, потому что трупов становилось больше. Но зато я всегда знала, кого и в каком сортире нашли с иглой в вене.

 

[Анахайм]

Так и в это утро. Я намазала себе бутерброд с мармеладом и уже придвинула к себе газету… Прямо на первой странице! Огромный заголовок: «Ей было только четырнадцать!» Я поняла всё! Что тут читать… Бабси! Я как предчувствовала! В этот момент я не была способна на эмоции, я была просто мертва. Это было как будто я прочитала о своей собственной смерти!

Я пошла в ванну и вмазалась. Потом заплакала. Я плакала о себе и о Бабси. Слёзы застилали глаза, и я не могла разобрать буквы. Выкурила сигарету. Это было подано прямо как сенсация… «Игла одноразового шприца ещё торчала в вене: школьница из Шонеберга Бабетте Д. (14) была мертва. Юная жертва наркотиков была обнаружена своим знакомым где-то на Броттеродер-штрассе. Наджи Р. (30) заявил криминальной полиции, что накануне подобрал девушку в дискотеке „Саунд“ на Гентинер-штрассе.

Оказалось, что ей негде ночевать, и он приютил её в своей квартире. Бабетте – сорок шестая по счету жертва героина за этот год в одном только Берлине». И так далее… И тому подобное… Грубовато написано. Так обычно и изображалась газетами наркоманская жизнь. Позже этот вздор о Бабси появился и во всех иллюстрированных еженедельниках: конечно, она всё-таки была самым молодым трупом во всей Германии!

Как-то около полудня я очнулась и пришла в ярость. Я была убеждена, что какаято сука левый дилер продал ей левый героин, – может быть, героин со стрихнином.

Героин со стрихнином всё чаще попадался на точках. Я рванула в полицию… Без стука ворвалась в кабинет Шипке. Я сдала всех! Я рассказала всё, что знала о дилерах, и о сутенёрах в героиновом бизнесе, и о «Саунде», но фрау Шипке почему-то упорно делала вид, что ей это не интересно. На прощание она снова сказала: «Ну-ну, тогда до следующего раза, Кристина!» Я подумала, понятно – полицаям насрать, если кто-то продает левый героин! Они радуются только если замажут какого-нибудь иглового в дело. Ну уж нет! – и я поклялась найти убийц Бабси!

К кадру, у которого Бабси ночевала, у меня не было вопросов. Он был в порядке.

Достаточно хорошо его знала. Фраер с кучей денег, очень смешной. Любил окружать себя молодыми девочками. Меня он возил по городу на своём спортивном автомобиле, приглашал в рестораны и давал денег. Спать он хотел только с теми девушками, которые и сами бы хотели этого с ним. Ну, меня он мог бы ждать вечно и не дождаться! Парень был бизнесменом, но сам всё никак не мог понять, что отсосы это тоже просто бизнес!

Я тотчас же отправилась на Курфюрстен-штрассе, чтобы заработать побольше денег. На эти деньги я хотела купить по чеку у всех левых дилеров в городе, и таким образом узнать, кто же убил Бабси. Я поболталась по точкам, купила там и сям порошка, сбилась уже с ног, и, наконец, совершенно обширялась. Никто не знал, у кого Бабси купила последнюю дозу. Никому это было не интересно…

Смешно, я вообразила себе, что вышла на благородную охоту за убийцами Бабси.

На самом деле я просто хотела иметь возможность спокойно мазаться без угрызений совести! Объяснение и оправдание было найдено. Найти убийц! Я говорила себе: «Ты должна найти этих свиней, даже если сама сдохнешь!» И поэтому даже не боялась ставиться…

* * *

Давно уже я не давала себе труда разыгрывать что-то перед папой. Всё равно он подозревал меня. Я думаю, он ждал только вещественных доказательств, и скоро он их получил.

Как-то утром, когда у меня не оказалось ни грамма, а уйти я не могла, потому что отец был дома, я тайком позвонила Хайнцу и договорилась встретиться с ним в Гропиусштадте. Отец застукал меня с Хайнцем прямо перед «Дятлом». Хайнц в последнюю секунду растворился, слава богу, но отец в конце долгих поисков всётаки нашёл героин.

Я призналась ему во всём! Я рассказала ему о Хайнце. У меня просто не было сил лгать. Отец приказал мне договориться с Хайнцем на Хазенхайде, – чтобы тот снова привёз героин. Затем позвонил в полицию, и потребовал, чтобы Хайнца взяли при встрече. В полиции ему сказали, что на Хазенхайде можно устроить только настоящую облаву, а это не делается так в полчаса. По-моему, у них вообще не было ни какого желания хватать «соблазнителя детей» – как выразился мой отец, – и без того работы много. Ну, а я-то была, конечно, довольна, что не придётся играть мерзкую роль наводчицы!

Я всегда думала, что отец прибьёт меня до полусмерти, когда узнает, как я злоупотребляла его доверием.

Но отец реагировал совершенно по-другому. Он просто растерялся. Растерялся и отчаялся. Почти как мама. Он принялся настойчиво умолять и уговаривать меня, и ему вдруг стало понятно, что с героином нельзя вот так просто закончить, даже если действительно хочешь. Просто в начале у него были иллюзии, что с ним – удастся!

На следующий день он снова запер меня в квартире. Дженни взял с собой. Я её так больше никогда и не увидела. Меня начинало кумарить, и уже в полдень я думала, что не выдержу. Тут позвонил Хайнц. Как кстати! Я слёзно умоляла его принести мне порошка. Так как в квартиру он попасть не мог, я хотела спустить верёвку с одиннадцатого этажа. Я уломала его в конце концов всё-таки! Но он потребовал вознаграждение… Чтобы я написала ему любовное письмо и спустила бы его вместе со своими трусами по веревке! Он никогда не давал героин просто так. Он тоже был бизнесменом…

Я собрала все верёвки, которые были в квартире. Шпагат, бечёвка, верёвка, бельевая верёвка, пояс от халата и так далее – всё. Мне пришлось навязать чёртову кучу узлов, постоянно проверяя, хватит ли этой длины… Нацарапала это письмо.

Любовное! В ломке!

Хайнц просигналил условным звонком. Я взяла из шкафа трусы, которые сама украсила вышивкой, вместе с письмом положила в коробку из-под фена и воздушной почтой отправила из окна детской. Получилось… Хайнц положил в коробку чек.

Люди, между тем, уже собрались под окнами и теперь наблюдали за нашими странными играми. Но Хайнцу это вроде как не мешало, ну а мне уж тем более! Я хотела только получить, наконец, свой героин. Вдруг с девятого этажа высунулся какой-то мальчишка и схватился за верёвку. Я запаниковала. Выматерив его на всю улицу, быстро-быстро втащила веревку. Героин был на месте…

Я успокоилась уже хотела готовить, вдруг зазвонил телефон. Хайнц. Произошло недоразумение… Он хотел ношеные трусы… Не знаю: я уже получила героин, и мне было всё равно, что он там хочет. Но чтобы он не мешал мне дальше, я вытащила из корзины с грязным бельём старые трусики и бросила ему вниз. Они приземлились где-то в кустах. Хайнц отбежал сначала в сторону, но потом всё-таки подполз к кустам, чтобы достать эти трусы.

Да, этот Хайнц было совершенно сумасшедшим и конченным типом… Как я узнала позже, уже три месяца над ним висел ордер на арест. У полицаев просто не было времени. И его адвокат всё время говорил ему, как серьёзно обстоит дело. Но если речь, заходила о девочках, тут Хайнц совершенно терял рассудок…

* * *

Я выступала свидетельницей на его процессе. Сказала всю правду… А, как-то мне не было дела до Хайнца и до других фраеров! Но всё же было нелегко давать показания против него. Мне было жаль его. Он был всё-таки не намного хуже других клиентов, которые платили деньгами, но точно знали, на что эти деньги уходят.

Хайнц… – бедная свинья, одержимый болезненной страстью он вис на молоденьких девочках. Я думаю, ему надо было к психиатру, а не в тюрьму.

Героина от Хайнца хватило на пару дней. Из откола так ничего и не вышло. В первый же день, когда отец оставил дверь открытой, я свалила. Бомжевала целую неделю, прежде чем он нашёл меня и вернул домой. Я думала, ну вот теперь-то он убьёт тебя! Но он только сел на стул и задумался.

Я сказала ему, что одна не справлюсь. Это невозможно перенести, если ты целый день один. Бабси мертва. Детлеф в тюрьме. Стелла в тюрьме. Я рассказала ему о Стелле… О том, что она в свои четырнадцать лет умирает за решёткой. Слышала от одной девушки, сокамерницы Стеллы, – она недавно освободилась, – что Стелла постоянно хотела убить себя. Всё бредила о какой-то террористке, что сидела в той же тюрьме. Ну, оказывается Стелла пару раз разговаривала с Моникой из РАФ и капитально запала на эту женщину. Многим наркоманам нравились террористы.

Были даже игловые, которые всё как-то хотели внедриться в террористическую группу, прежде чем сдохнут. Потом когда случилось это дело с похищением Шлейера, мне тоже понравились эти ребята. Я, собственно, была против насилия. Я бы никогда не смогла обидеть другого, и мне становилось плохо, когда я такое видела. Но потом подумала, что эти из РАФ понимают, наверное, что делают. Это говёное общество можно изменить только насилием!

Моего отца ситуация со Стеллой проняла до слёз. Он захотел непременно вытащить её из тюрьмы и удочерить! И я убедила его, что уж вдвоём-то со Стеллой мы справимся с наркотой. Ну вот – у него появилась надежда… Такая идиотская надежда, надо сказать! Но что он мог знать? Мой отец всё время делал неправильные вещи. Но он делал, всё что мог. Как и мама.

Отец взял в оборот управление по делам молодёжи и вытащил Стеллу. Она была просто у края. И минуты не могла прожить без героина. Это было даже хуже, чем до тюрьмы. В общем, мы вмазались в первый же день – я дала ей. Да она всё равно начала бы колоться! Только вначале мы ещё говорили об отколе. Потом быстро обнаружили, что вдвоём очень удобно накалывать моего папу, и стали делить между собой все его задания. Отсасывали мы тоже посменно. Работали теперь на Курфюрстен-штрассе.

Мне было всё равно, потому что я больше не боялась автопанели. Мы работали вчетвером. Я, Стелла и ещё две Тины. Одна из Тин была на год моложе меня, то есть, ей было как раз четырнадцать.

Мы работали парами. Пока одна уезжала с клиентом, вторая записывала номер его машины, причём так, чтобы он это видел и не вздумал левачить. И опять-таки – защита от сутенёров! Полицаев мы не боялись. Их машины часто проезжали мимо, и полицаи радостно махали нам руками. Один из полицаев был даже моим постоянным клиентом. Забавный парень. Хотел любви. Сложно было объяснить, что я тут на работе.

 

[Анахайм]

Это же приходилось объяснять и другим клиентам. Зачем-то большинство из них, как правило, хотели со мной разговаривать… Все одними и теми же идиотскими лозунгами, мол, такая красивая девочка и на панели?! Нет, спасибо, такие разговоры мне не нужны! Что меня больше всего раздражало, так это то, что, наговорившись вдоволь, они все как один хотели меня спасать. О, я получала настоящие предложения руки и сердца! При этом ведь они понимали, что им, уродам, просто ничего не остаётся, как использовать жалкое состояние наркоманов, – а иначе не видать им секса, как своих ушей! Абсолютно изолгавшимися были эти клиенты! Они бы лучше разобрались со своими проблемами, прежде чем других спасать!

Там были такие кадры, которые просто не осмеливались обратиться к профессиональной проститутке, которые вообще имели сложности с женщинами и поэтому ходили на детскую панель… Вот они рассказывали, что разочарованы своей женой и семьёй и жизнью, в которой ничего не меняется и ничего не происходит.

Иногда казалось, что они просто немного завидуют нам: ведь мы были так молоды…

Хотели знать, что сейчас модно у молодёжи, какая музыка, какая одежда, какие словечки…

Один тип, ему было уже пятьдесят, хотел непременно курить гашиш – ему казалось, что все молодые курят гашиш, и я за дополнительную плату объездила с ним пол-Берлина, чтобы отыскать барыгу, торгующего дурью. С ума сойти, меня никогда это так не поражало, но на каждом углу продавали героин, и нигде гашиш!

Чтобы купить немного дури, мы потратили почти три часа. Фраер раскурился в машине косяком и был беспредельно счастлив. Нет, странные там были люди!

Одному, например, нужно было всё время стучать по какой-то железяке в его ноге.

Несчастный случай – упал с мотоцикла! У другого была бумага, где печатью подтверждалось, что он бесплодный. Поэтому он хотел без резины. Самый гнусный утверждал, что он из модельного агентства и, мол, делает пробы на съёмку. В машине вытаскивал пистолет и требовал бесплатного сервиса…

После этих всех мне нравились только студенты, которые по панели ходили пешком. Тоже, правда, совершенно заклиненные типы! Но с ними ещё можно было поболтать. Ну, об этом говёном обществе… С некоторыми я ходила на квартиры, с некоторыми – в машине или в пансионе. Там комната стоила клиенту от десяти марок.

Для нас выставляли дополнительную кушетку – на застеленную двуспальную кровать ложиться не позволялось. Пансионы были печальны…

Мы общались со Стеллой шифрованными записочками на рекламных тумбах и плакатах. Таким образом, при пересменке мы знали, что делала другая, и что там ещё придумал папа в целях контроля.

Если мне становилось совсем уж невмоготу работать, то я заходила иногда в лавочку, которая так и называлась: «Помощь подростку». Они гнездились прямо рядом с «Саундом», буквально на детской панели, – поближе к потенциальным клиентам. Там, в лавочке, я могла почитать брошюры о маленьких проститутках и наркоманках из Америки, которые были счастливо обращены к богу посредством «Помощи подростку». Я сидела там, разговаривала, пила чай, ела хлеб со смальцем, и, как только они начинали говорить о любимом боженьке – сматывала удочки! По существу, и они тоже использовали наркоманов, вербуя в секту тех, кто уже совершенно отчаялся.

Рядом с норой этой секты на Курфюрстен-штрассе располагалась лавка коммунистической группы. Я читала их афиши. Ну – эти, короче, хотели изменить весь мир! Это мне нравилось. Но в моей ситуации никак не помогало…

Я пялилась в витрины огромных мебельных магазинов на Курфюрстен-штрассе.

Собственная квартира, живём с Детлефом – как же, как же! Нет, от этого становилось только хуже…

Я достигла, пожалуй, самых высот в своей наркоманской карьере. Если на панели случалось затишье, я занималась криминалом. Маленькие дела, потому что я действительно не была создана для преступлений – нервишки подводили, – и когда другие нарки брали меня на взлом, я старалась под каким-нибудь предлогом увильнуть. Самым крупным моим делом было разбить автомобильное стекло и вытащить приёмник. Да и то – после целой бутылки вермута! Нет, обычно я помогала сбывать ворованное. Возила горячий товар и для обычных бандюг. Прятала краденное в камерах хранения на Цоо и потом отдавала. Получала за это двадцать марок, а между тем, это было куда опаснее самого воровства… Ну да я не соображала уже ничего!

А что дома? Дома я врала отцу и ссорилась со Стеллой. Мы договорились со Стеллой, что делим работу и порошок. Об этом и шли споры, как правило: каждый думал, что его надувают… Нет – хуже жизни, чем моя, и представить было невозможно!

Мой отец уже давно всё знал. Но был совершенно беспомощен. Я тоже. Правда, ято по крайней мере с самого начала знала, что родители помочь мне не смогут.

В школе меня давно уже никто не видел. Я просто не переносила школу. Просто находиться там было выше моих сил. Я не переносила этого сидения. Я вообще ничего не переносила. Я не могла уже видеть фраеров, я не могла ходить на точки, я не могла видеть отца – ничего не могла!

Всё было плохо. Настроение – конец света. Я знала, больше ничего не будет. И теперь это только вопрос времени. Но я всё как-то тянула и малодушничала всадить себе золотой. Мне всё ещё хотелось найти выход…

Поэтому я подумала, что могу лечь в дурку. В психиатрическую больницу Бонхоффер. На «Ранчо Бонни»… Это было последнее, что мог сделать наркоман.

«Ранчо Бонни» – ужас для любого нарка. Так и говорилось: лучше четыре года тюрьмы, чем четыре недели ранчо. Некоторых нарков туда упекали насильно, и они рассказывали совершенно дикие вещи.

Но я наивно думала, что, раз я передаю себя добровольно в их руки, то со мной там обойдутся повнимательнее. Потом, всё-таки должны же были эти люди по делам молодёжи, или кто там ещё, обратить внимание, что есть молодая девочка, которой совершенно необходима помощь! И что её родители совершенно не способны! В общем, решение засесть на «ранчо» было как попытка самоубийства, когда человек втайне надеется воскреснуть, и чтобы все сказали: ах бедняжка, мы никогда о тебе не заботились, теперь мы не будем так ужасно вести себя с тобой!

Ну, хорошо, я приняла такое решение и пошла к маме. Мама приняла меня очень холодно, как будто давно уж списала меня со всех счетов. Я начала плакать, понастоящему плакать. Попыталась рассказать ей свою настоящую историю, не приукрашивая. Она выслушала и тоже заплакала. Мы обнялись, и она больше не выпускала меня. Моя сестра тоже была рада, что я вернулась. Мы спали вместе в моей старой кровати. Скоро у меня началась ломка.

Начался новый выход. Я уже не знаю, сколько их было всего. Я, вероятно, была чемпионом мира по выходам. По крайней мере, я не знала никого, кто бы так часто переламывался, как я. И так безрезультатно… Всё было как в первый раз. Мама взяла себе отгул и приносила всё, что я хотела: валиум, вино, пудинги, фрукты. На четвертый день мы поехали отвозить меня на «Ранчо Бонни». Я действительно хотела туда, потому что знала, что иначе вмажусь прямо на следующий день…

Мне сразу же пришлось раздеться и залезть в ванну. Как последней прокажённой.

В других ваннах уже купались какие-то достаточно сумасшедшие бабушки. Меня запихали в третью ванну, и там я должна была драить себя под надзором медперсонала. Вещи мне так и не вернули. Вместо них я получила трусы от подмышек до колен – такие, что руки были постоянно заняты трусами, чтобы те не съехали. Ещё дали мне достаточно подержанную бабушкинскую ночнушку, и в таком вот виде я явилась в приёмный покой на пост ночного дежурного для осмотра. На ранчо я единственная была младше шестидесяти! Все бабки – совершенно рехнувшиеся! Все кроме одной. Пуппи звали её.

Пуппи весь день была занята работой на посту. Она действительно сделала себя необходимой, отнимая у сестер лишнюю работу. С Пуппи я и разговаривала. Она не производила впечатления сумасшедшей, просто думала немного медленно.

Пятнадцать лет назад родные сёстры залепили её на «Ранчо Бонни». Её, по-видимому, никогда тут и не пытались лечить. Из приемного покоя она так и не вышла. Я думала: здесь что-то не так, если человек пятнадцать лет остаётся в приёмном покое, только потому, что медленно думает!

* * *

В первый же день меня проинспектировала целая команда врачей. То есть большинство белых халатов были студентами, которые меня очень нахально освидетельствовали с головы до пяток. Босс халатов задал мне пару вопросов, и я сказала, что хочу несколько дней побыть в клинике и потом поехать в интернат в Западной Германии, писать там выпускные. Он кивал головой и говорил всё время «да-да», как обычно говорят сумасшедшим.

Когда я легла вечером в кровать, все сомнения разом пришли мне в голову. Что я такого им наговорила? Почему они так вели себя так странно, будто я сказала, что я – Наполеон? Я внезапно испугалась, что я, как и Пуппи, никогда больше не выйду отсюда, и на всю жизнь обречена вести сонное существование на ранчо в своей бабкиной ночной рубашке и огромных трусах, засыпая на ходу.

Так прошло два дня, и меня перевели в палаты, потому что никаких признаков ломки уже не было. Я получила обратно своё шмотьё, и мне даже позволили есть ножом и вилкой, а не детской ложечкой, как на приёме.

На станции было уже три наркушницы – все девочки, которых я знала по сцене.

Мы четверо сидели за одним столом, и бабушки сразу прозвали его террористским.

Одна из девочек, Лине, уже имела богатый тюремный опыт. Она сразу сказала, что «Ранчо Бонни» намного хуже любой тюрьмы. Потому что в тюрьме ты можешь в любой момент добыть чего надо, а тут на ранчо это очень и очень сложно.

В общем и целом, у нас на ранчо было достаточно весело – ведь нас тут было аж четверо, – но сомнения меня всё не оставляли, со временем превратившись в настоящую панику. Я так и не получила от врачей осмысленного ответа – когда же я пойду на терапию. Они только говорили: «Ну, посмотрим, посмотрим…» У них там была масса изречений, которыми они обычно заколачивали дуриков.

 

[Анахайм]

Договор моей мамы с молодёжной управой был в том, что четыре дня я буду на «ранчо», пока не выйду, а потом я должна была получить место в клинике. Но я ведь и так откололась и пришла туда уже почти совсем чистой! О клинике почему-то уже никто не вспоминал…

Наоборот, мощный удар обрушился на меня спустя пару дней. Мне принесли бумагу, подписав которую, я «добровольно» оставалась бы на «ранчо» так месяца на три. Я, конечно, отказалась и сказала, что ухожу сейчас же – пришла добровольно и могу уйти, когда мне захочется! Пришёл главный и сказал, что, если я сейчас же не подпишу на три месяца, то буду принудительно оставлена на шесть!

Я чувствовала себя просто обманутой. Ужас! Ясно, теперь я целиком и полностью завишу от этих идиотских врачей… Хотела бы я знать, что за диагноз они мне приготовили… Они легко могли повесить мне тяжелый невроз или шизофрению или ещё бог знает что! У меня, как у пациентки сумасшедшего дома, не было ни малейших прав. Ну всё – будешь второй Пуппи, поздравь же себя!

Самым ужасным было то, что я и сама теперь не знала, насколько спятила. Ну, невроз то у меня был точно! Потому что, насколько я знала из разговоров в консультациях, наркомания это и есть невроз – поступки, вызванные навязчивой идеей. Ну что ж, для невроза этого я сделала всё! Это множество выходов, а потом сразу же опять всё заново, – хотя я ведь знала, что убиваю себя… Сколько говна я уже сделала в своей маленькой жизни, как я обращалась с мамой с другими людьми… Нет, нормальным это не назовёшь! Определенно – крыша у меня давно уже ехала! И теперь я думала только о том, как бы скрыть от врачей и сестёр, что я действительно ненормальная.

А эти сёстры обращались со мной как с полной и официальной идиоткой.

Приходилось напрягаться, чтобы не ответить им грубо. Когда приходили врачи и задавали вопросы, я, стараясь перехитрить их, давала совершенно дикие ответы, которых в жизни от меня никто бы не услышал. И когда они уходили, я думала, что опять сказала что-то не то. Точно – теперь они меня держат за совсем поехавшую!

В качестве терапии мне предложили вязание. Вязание! Нет, вряд ли мне это поможет!

Все окна на «ранчо» были забраны решётками. Но не настоящими, как в тюрьме, – потому что всё-таки это была не тюрьма, – а такими вычурными решёточками. Можно было просунуть голову сквозь прутья и смотреть из окна, Я стояла там часами, решётка у горла, и пялилась на улицу. Была осень, листья становились желтыми и красными, солнце стояло низко и по вечерам заглядывало прямо в камеру. Я привязывала металлическую кружку к верёвке, свешивала её из окна, и она билась о стену дома. Или пыталась подтянуть ветку дерева, чтобы сорвать листик. Вечерами я думала: «Ну, если ты и не была ещё сумасшедшей, то тут гарантировано станешь!» Гулять с бабушками по кругу в садике мне не позволялось. У любого террориста есть право на прогулку… У меня не было! Что делать – существует опасность побега!

Они, правы – существует… В шкафу я нашла старый футбольный мяч. Им я била по стеклянной двери в надежде, что та сломается. Они отняли мяч. Тогда я стала с разбегу бить головой по стёклам, но стёкла были как из танкового стекла. Я чувствовала себя, как хищный зверёк в тесной клетке. Часами бродила вдоль стен. Я не вынесу этого! Мне просто надо бежать. И я побежала! По коридору до двери и обратно. Упала на пол и забилась в истерике.

По ночам мы с Лине ножиком выцарапывали замазку в раме одного запертого, но не зарешёченного окна. Стекло не поддавалось ни на миллиметр. На следующую ночь мы поставили одну кровать на другую и попытались выломать решётку.

Бабушек в комнате мы так запугали, что они не смели и пикнуть – некоторые действительно держали нас за террористок. Ну, да и это не удалось – решётка не поддалась, а на грохот сбежалась охрана.

Надежды легально выбраться из дурки у меня не было. Тело, между тем, восстанавливалось без наркотиков. У меня появились толстенное брюхо. Лицо было жёлтое и при этом такое раздутое, как будто я уже оттрубила лет пятнадцать на «ранчо». Я с трудом засыпала. Почти каждую ночь что-то происходило на станции. И мне всё время казалось, что я упускаю случай бежать. Нет, совсем безнадёжно! Но каждое утро я принаряжалась, будто сейчас отправлюсь на точку. Я упорно причёсывалась и красилась.

Пришёл кто-то из чиновников. Сказал: «Ну, посмотрим, посмотрим…» От него я, по крайней мере, узнала, в какой тюрьме Детлеф, и какая у него статья. Тотчас села за стол и накатала ему огромное письмо. Отправила его, и сразу начала второе. Я хотела выговориться, но писать всё, как есть, я не могла. Потому что письма, конечно, читали. Читали, вероятно, ещё здесь на «ранчо», и уж точно в тюрьме. Приходилось лгать и в письмах. Писала, что счастлива, что мне вообще не требуются наркотики, и так далее…

От Детлефа я тоже получила целую стопку писем, и почему-то все в один раз. Он писал, что плохо поступил с этим фраером и чеками. Что он сделал это, только чтобы отколоться в Париже. Он хотел меня удивить… Вдвоём мы бы никогда не сделали этого… Детлеф писал, что скоро выйдет и ляжет в клинику. Я писала, что тоже скоро лягу в клинику. И мы оба писали, что после этого мы вдвоём переедем на новую квартиру. Мы снова и снова выдумывали себе этот рай в письмах… При этом я была уверена, что вообще никогда не выйду с «ранчо»…

У меня, правда, был ещё один настоящий шанс. У меня снова появился грибок, и я каждый день говорила врачу, что мне надо в больницу на операцию, а то, мол, схожу с ума от боли. И действительно: одним утром меня под строгим конвоем вывезли в больницу. После обследования я стала настаивать на лечении. Я уже знала, как вырваться из больницы. Обеспечила себе пропуск в больничный парк. Конечно, наркоманам его так просто не давали, но там был фокус. Я подошла к одной очень милой и косой сестре, сказала ей, что хочу покатать в парке старую бедную бабушку, которая уже не может ходить. Она ничего плохого не заподозрила, и сказала, что это очень мило с моей стороны.

Я срочно надыбала себе какую-то бабушку, которая нашла меня очень симпатичным ребёнком. Я выкатила её в парк и сказала: «Бабушка, один момент подождите, я сейчас вернусь». Через две секунды я была уже за забором.

Я долетела до метро и поехала к Цоо. Свобода! – я чувствовала её! Старая точка у столовки Технического университета… Я побродила там немного и подсела к трём молодым. Сказала, что только что с «ранчо». Это их впечатлило.

Мне страшно хотелось, а один из этих парней торговал. Сказал, что если я буду посредничать для него, он даст мне чего-нибудь. Я сказала, давай. Он дал, и я вмазалась ко всем чертям прямо в туалете столовки…

Я вколола едва ли с полчетверти… Порошок был не супер. Всё равно – неплохо.

Меня потащило, но я была полностью в сознании. Должна же и я была попробовать, чем мы торгуем-то! Этот дилер был ещё совсем молодой, и я немного знала его по гашишной точке на Хазенхайде… Ходил ещё в школу. Лет так где-то шестнадцать. Я сразу поняла, что опыта у него не много. Иначе он подождал бы результатов, а уж потом платил…

Вдруг я почувствовала, что пятачок перед столовой просто кишит душманами, а мой дилер и ухом не ведёт. Пришлось подойти к нему и шепнуть «полиция», прежде чем он догадался собрать манатки. Я медленно шла в направлении Цоо, он – сзади.

Навстречу мне попался нарк с вокзала, и я сказала ему: «Стой, старик: облава у столовки, но я могу тебе достать отличный порошок». Молодой подбежал к нам, вытащил весь свой товар из кармана и сказал, что можно пробовать. Я подумала, что кончу сейчас! В трёхстах метрах облава, а этот идиот светит героином…

Сразу подошли те двое, что следили за нами. Бежать смысла не было. Этот мудак ещё попытался скинуть товар, и теперь повсюду в воздухе кружились лиловые чеки.

Нет – вот дурак, всё же… Теперь он всё хотел замазать клиента, свалить всё на меня, и говорил, что он тут ни при чём. Да…

Нас прислонили к машине, руки на капот, обыскали насчёт оружия, хотя никому из нас не было ещё и шестнадцати. Какой-то говнюк из полицаев повозил мне как следует по сиськам – сохраняла полное спокойствие. Я уже вмазалась, и ничто в мире не могло меня взволновать. Снова прикинулась хорошо воспитанным ребёнком.

Полицаи успокоились только после того, как увидели документы. Один из них сказал: «Девочка, тебе ж только пятнадцать исполнилось, что ты тут делаешь?» Я сказала: «Гуляю!» И прикурила сигарету. Он рассердился: «Эй, а ну брось! Курить вредно в твоём возрасте!» Сигарету пришлось затушить…

Нас привезли в участок и заперли в обезьяннике. Дилер сразу разревелся в сопли и только истошно кричал: «Выпустите меня, выпустите меня!» Я сняла куртку, положила её под голову, легла на полку и задремала. Такой прихват вряд ли мог меня испугать. Потому что о моём побеге из «Бонни» наверняка ещё не заявили.

Точно – через два часа меня выпустили. Я сразу пошла к столовке, но внезапно проснулась моя совесть с мозгами. Опять – вмазалась при первой же возможности, кошмар! Я разревелась. Идти было некуда… Я же не могла со своими булавочными зрачками заявиться домой и сказать маме: «А вот и я, салют! Приготовь-ка ужин!» Я зашла в старую консультацию университета. Там были очень разумные ребята, они уломали меня всё же позвонить маме. Мама вроде успокоилась, когда услышала, что я звоню из университета. Ещё по пути домой у меня ни с того, ни с сего поднялась температура, и когда я легла в постель, было уже около сорока. Я начала бредить, и мама вызвала скорую. Приехавший доктор хотел сделать мне укол, но я сопротивлялась не на шутку. Каждый день я кололась по два-три раза, но шприц в зад – этого я просто боялась…

Температура упала, и я лежала трупом. «Ранчо Бонни» отняло у меня последние остатки здоровья. Только через три дня я снова встала и сразу же поехала в консультацию. Иначе, чем через точку на столовой, туда было не пройти. Я пробежала её насквозь, старясь не глядеть ни влево, ни вправо.

 

[Анахайм]

Всю неделю я ходила в консультацию. Там я говорила. Впервые в своей жизни. До этого все, к кому я обращалась, только сами заговаривали мне зубы: моя мама, отец, типы из «Нарконона» – все! Тут я говорила сама и сама понимала, наконец, что со мной происходит. Я ходила к ним и тогда, когда моё лицо стало вдруг жёлтым как лимон, и когда перед столовкой я встречала знакомых, они в ужасе отбегали от меня, крича: «Эй, а ну отвали со своей желтухой!» Я просто не могла поверить, что у меня снова желтуха! Чёрт возьми, это было просто несправедливо! Всякий раз, когда я была чистой, и у меня появлялась надежда, эта наркоманская болезнь одолевала меня. Когда боль в животе стала невыносимой, мы с мамой поехали в больницу Штеглиц. Я хотела в Штеглиц, потому что у них там классная столовая… Два часа сидела в приёмной и корчилась от боли.

Каждая сестра, проходя мимо, легко могла прочитать диагноз по моему желтому лицу. Но они как не обращали внимания. В приёмной было полно народу, детей. Будь моя желтуха заразной, я бы инфицировала всех подряд!

Через два часа я не вытерпела и сама побежала искать врача. По стеночке побежала, потому что была очень слаба, и у меня были страшные боли. Хотела узнать насчёт изолированного бокса, и когда мимо проходил какой-то доктор, я сказала ему:

«Я хочу кровать! Я не хочу всех тут заразить… У меня же желтуха, как вы можете видеть!» Он сказал, что ничем помочь не может. Сначала – в приёмную! Пришлось вернуться…

Когда, наконец, пришла моя очередь говорить с врачихой, и я ей так любезно объяснила, что, возможно, у меня желтуха и, возможно, от наркотиков, она ледяным тоном сказала: «Мне очень жаль, но тут мы не компетентны…» Я – наркоманка! Здесь никто не был компетентен! Мы с мамой снова залезли в такси. Она страшно проезжалась насчёт врачей, которые так просто внаглую отфутболили меня. На следующее утро мама привезла меня в больницу «Рудольф Виршов». Это, конечно, было фигово – я ведь только что убежала оттуда!

Явился молодой ассистент, чтобы взять у меня кровь на анализы. Я сразу показала мои вены и сказала: «Тут у меня тромбоз. И тут. И тут тоже. Вены совершенно забиты. Нужно брать пониже, и не просто втыкать, а бить по диагонали, иначе не пробьётесь».

Этот растяпа всадил иглу прямо в забитую вену. Он тянул и тянул, но кровь не появлялась, и игла постоянно вылетала. И в следующий раз он прямо спрашивал, куда колоть…

Два дня я проспала. Желтуха оказалась не заразна. Через четыре дня печень вроде как отошла – моча правда была красной. А лицо жёлтым…

Каждый день я звонила в консультацию и билась за место в клинике. Ну а потом кое-что случилось: Детлефа выпустили из тюрьмы… Мама привела его с собой в воскресенье – день посещений.

Ну да, большая любовь, объятия и поцелуи! Мы вышли в больничный парк. Всё было, как будто мы и не разлучались. И почему-то вдруг – не знаю! – мы оказались сидящими в метро, направление – сцена! Судьба знать такая… Случай подыграл нам.

Мы встретили одного приятеля – Вильгельма. Этому Вильгельму страшно везло по жизни. Жил у одного голубого и выдающегося врача-писателя. Этот врач не только снабжал его деньгами, но и устроил его в частную гимназию.

Короче говоря, этот Вильгельм достал нам дозняк. К ужину я снова была в больнице. На следующий день Детлеф опять пришёл. На этот раз у нас были сложности с тем, чтоб вырулить, поэтому я вернулась только в пол-одиннадцатого.

Оказалось, что пока меня не было, отец приходил навестить меня – на следующий день он улетал в Таиланд…

Ну что я могла сказать маме, когда она пришла на следующее утро? Я знала, что я последний кусок говна, ну и что? Потом в больницу пришёл наш консультант и сказал, что мной заниматься ни к чему. Я снова клялась всем святым, что хочу в клинику. Детлеф посыпал голову пеплом и говорил, что это всё его вина. Инцидент замяли. Детлеф тоже наведывался в консультацию, и мы увиделись в следующее воскресенье. Ему как-то повезло – с понедельника он уже ложился в клинику.

Я сказала: «Просто здорово, что ты это сделал. Теперь всё будет хорошо, я тоже достану место. Мы справимся. Говна не будет…» Мы гуляли в парке, и я сказала: «Давай-ка быстренько съездим на Цоо. Хочу купить „Возвращение луны“, третью часть. Первые прочитала уже, и мама нигде не может найти третью…» Детлеф сказал: «Ну, это просто класс, подруга! Как раз на Цоо она продаётся!

Скажи уж просто, что хочешь вмазаться!» Идиот, его слова меня просто взбесили! Я и не думала о героине. Я действительно хотела третью часть этой луны. Я сказала: «Ты бредишь! Я и ширево, сказал тоже!

Можешь, впрочем, и не ходить!» Конечно, Детлеф пошёл. В метро началась наша старая игра. Я сразу задрала пару бабушек. Детлефу это было неприятно, он отошёл в другой конец вагона, и я как обычно заорала на весь вагон: «Эй, старик, тебе не надо притворяться, что ты не со мной! Здесь же каждый видит, что ты не лучше!» Потом у меня началось кровотечение из носа. Не знаю, уже несколько недель такое случалось со мной в метро. Я разнервничалась и только размазывала дурацкую кровь по лицу.

К счастью, на Цоо я получила свой роман. Снова приободрилась и сказала Детлефу: «Давай немного погуляем тут. Это же твой последний день на свободе!» Конечно, мы автоматически оказались на точке. Там были Стелла и обе Тины. Стелла – та прямо обалдела от радости! Обоих Тин ломало… Девушки как забыли, что сегодня воскресенье – днём в воскресенье на панели ловить было нечего, там вообще ничего не происходило. Вся клиентура степенно прогуливалась с жёнами и детьми.

А я была рада чувствовать себя немного посторонней. Не надо было бояться ломки, не надо было работать… Я свысока смотрела на других, была счастлива и даже немного заносчива. Я думала: «Как всё же удивительно: на точке – и не хочешь вмазаться! Вот дела-то!» Мы стояли на автобусной остановке на Курфюрстендамм. Рядом с нами два черножопых – они всё подмигивали мне. Из нас четверых я, несмотря на желтуху, выглядела свежее всех. Всё потому, что уже долгое время оставалась относительно чистой. Кроме того, на мне была обычная тинейджерская одежда, одолженная у сестры, а не эта наркоуниформа. Теперь я и внешне хотела отличаться от игловых…

Даже постриглась в больнице.

Чёрные не переставали моргать. Я сказала Тинам: «Могу договориться. Получите сорок марок как минимум, поделите четверть между собой». Тинам было всё равно – так жутко их долбило. Я задорно так подошла к чёрным и сказала: «Хотите двух девушек? Я договорюсь! Пятьдесят марок! Идёт?» Они по-дурацки оскалились и сказали: «Не, не, ты брать, ты – пансион!» Я не обиделась, сказала: «Это даже и не думай! Но девушки – первый класс!

Только четырнадцать лет! Только пятьдесят марок!» Младшей Тине как раз исполнилось четырнадцать.

Черножопые упрямились. И их можно было понять – стоило лишь взглянуть на Тин. Действительно, тут сложно было клюнуть. Я подошла обратно к девушкам, сказала им, что ничего не вышло и тут в меня как бес вселился! Я отвела Стеллу в сторонку и сказала ей: «Тинам ничего не светит в их состоянии. Им не поднять и черножопых. Давай-ка поможем им – пойдём с ними… Заведём чёрных, а Тины быстро доделают. Они ведь всё равно трахаются с фраерами. Попросим сотню и купим полграмма!» Стелла согласилась, не раздумывая, хотя мы обе старались не связываться с иностранцами это было для нас последним вариантом… Но я бы не поручилась, что Стелла не работает с ними.

Я подошла к туркам и сделала предложение. Ну, всё – те уже рыли землю. Только Детлеф нахмурился и сказал: «Ну вот – идёшь опять отсасывать!» Я сказала:

«Прекрати, я вообще ничего не делаю! Нас же четыре девушки, считай сам!» Я внушила себе, что делаю всё из сочувствия к Тинам. Конечно, не только из сочувствия. Просто мне как обычно требовался обходной путь…

Я сказала, что мы идём в пансион «Норма» на Нюрнбергер-штрассе – там были большие комнаты. Никуда больше нас не пустили бы вшестером. Пошли.

Неожиданно к нам прицепился третий чёрный. Первые двое пояснили: «Друг… Тоже пансион…» Мы промолчали, сняли сотню, и Стелла с одним из них пошла за ширевом. У чёрных был свой дилер на точке, он продавал самые большие полграмма в городе.

Тронулись дальше – уже ввосьмером. Спереди мы, четыре девушки, и Детлеф – все под руку. Прохожие разбегались прочь с тротуара, уступая нам дорогу… Сзади трое чёрных.

Мы шли и напрягались. Обе Тины хотели героин, Стелла же не торопилась – она боялась, что Тины, получив порошок, отвалят. Кроме того, мы все хотели сплавить третьего чёрного, который в нашем договоре вообще никак не фигурировал.

Стелла повернулась, показала пальцем на третьего и понесла: «Але! Если черножопый идёт с нами, мы отваливаем!» Ей ничего не стоило назвать турка черножопым!

Эти трое, однако, взялись под ручки, и пропустили слова Стеллы мимо ушей.

Стелла сказала, что в таком случае нам ничего не остаётся, кроме как бежать. У меня были туфли без каблуков, и я была за. Первый раз за три года я была не на шпильках… Потом, правда, засомневалась: «Мы же определённо встретим их ещё раз, вот будет весело!» Я забыла, что сегодня в последний раз на панели…

Стелла призадумалась. Сдала немного назад и заговорила с чёрными. Мы шли как раз под лестницей в Европа-центре, как вдруг сзади стало тихо. Я обернулась – Стеллы там уже не было! Как сквозь землю провалилась! Со всем героином! Турки тоже заметили пропажу и заволновались.

Я только подумала: «Вот так Стелла! Действительно!» Я страшно рассердилась!

 

[Анахайм]

Подумав, что она может быть только здесь, в Европа-центре, я взлетела на пешеходный мост. Детлеф за мной. Обе Тины – ни с места. Чёрные мёртвой хваткой схватили их. Мы как сумасшедшие облетели весь Европа-центр. Я слева, Детлеф справа – никаких следов Стеллы! Я так и не нашла её, и кроме того, мне было очень неудобно перед Тинами. Я видела, как турки отволокли их в какой-то пансион, и ждала снаружи несколько часов, прежде чем они вышли, разделавшись с грязной работой. Ну а теперь они должны были, как минимум, получить свой дозняк, ради которого и работали! Я знала, где искать Стеллу, и мы пошли вниз на Курфюрстендамм. Там уже никого не было: сцена в это время переезжала к теплице.

Но мы же искали Стеллу и пошли прямо в туалеты! Только мы вошли, как услышали Стеллу – жива и здорова, она ругалась с кем-то. В этом туалете целая куча дверей, но по воплям я сразу угадала, за какой из нею Стелла. Я заколотила кулаками в дверь и заорала: «Стелла, открой сейчас же или что-то случится!» Дверь тут же отворилась. Вышла полностью обдолбанная Стелла. Маленькая Тина с размаху вмазала ей по морде. Стелла сказала: «Там, там весь порошок! Мне он не нужен!» И удрала.

Враньё! Стелла проколола добрую четверть, только чтоб нам не досталось. Обе Типы и я смешали в кучу эти остатки с тем порошком, который мы только что купили, и разделили между собой. Для меня это было больше чем достаточно после выхода. Пришлось приложить усилия, чтобы подняться с толчка. Поехали к теплице.

Там снова была Стелла. Посредничала теперь. Мы сразу: «Пойдём, ты должна нам ещё четверть!» Она повернулась без рассуждений. Всё-таки, какие-то остатки совести у неё ещё были.

Я сказала: «Стелла, ты – последнее говно! Я больше не хочу с тобой знаться!» Я зашла в теплицу, вмазалась Стеллиной герой и купила себе колы. Сидела одна в углу. Первые минуты дня, когда я могла посидеть в покое. Сначала я немного надеялась, что где-нибудь всплывёт Детлеф. Но нет – было уже слишком поздно! Я стала думать…

Эти раздумья начались вполне безобидно. Я думала себе: вот – это настоящее говно. Сначала тебя кидает твой единственный друг, потом лучшая подруга. Нет дружбы среди нарков! Ты совершенно одна! Ты всегда будешь одна! Все остальное – игра воображения. И весь этот террор ради одной дозы! Каждый день такой террор.

На меня как просветление снизошло. Меня иногда озаряло ведь… Всегда под героином. Когда я была чистой, я была совершенно невменяема. И сегодняшний день снова доказал это. Да нет, ничего страшного! Я была совершенно спокойна, потому что основательно втёрлась. Обратно в больницу не пошла. Было уже половина двенадцатого.

* * *

Я бы всё равно удрала оттуда – рано или поздно, и меня не приняла бы ни одна клиника. Врачиха сказала маме, что моя печень буквально в шаге от цирроза. Что если я продолжу в том же духе, то протяну никак не больше двух лет. С консультациями всё было кончено. Мне даже не надо было звонить туда – они находились в постоянном контакте с больницей. Ну, будет даже справедливо, если они меня не примут… В конце концов, в Берлине много наркоманов и действительно мало мест в клиниках. Ясно, что эти места должны получить те, у кого ещё есть воля.

У меня её нет – это очевидно! Я слишком рано начала, чтобы теперь остановиться…

Всё было совершенно ясно. Я подвела баланс и теперь допивала колу. Куда же идти этой ночью… Мама захлопнет передо мной дверь. Или известит полицию, и меня засунут в приют. Я бы так и поступила на её месте… Отец в Таиланде. О Стелле нечего и думать. Детлеф… Я даже не знала, у какого фраера дрыхает сегодня Детлеф.

А может он у отца, если серьёзно собрался лечиться. Значит – утром уйдёт. Итак, кровати у меня не было. Ни на эту ночь, ни на следующую.

В последний раз, раздумывая об этом, я уяснила перед собой две возможности.

Или окончательно выйти или – золотой укол. Первая возможность, к сожалению, отпала теперь совершенно. Пять или шесть попыток без малейших результатов – достаточно, в конце концов! Я была не хуже и не лучше других игловых. Почему именно я должна быть в тех двух процентах, что бросают наркоту? Я не была какойто особенной!

Я шла по Кудамм и завернула на Курфюрстен-штрассе. Я ещё никогда не работала там ночью, слишком уж много профессионалок там. Теперь я не боялась. Быстро сделав двух клиентов, я пошла обратно к теплице. У меня было сто марок, и я купила себе полграмма.

В туалетах на Курфюрстендамм ночью слишком оживлённо. Я купила себе колы, сидела и раздумывала, в какой бы сортир мне отправиться. Я вспомнила о сортирах на Бундес-плац. Ночью там тихо. По утрам тоже.

Ну что ж, пешком на Бундес-плац. Спокойна, я была совершенно спокойна…

Дошла. Пустой туалет ночью был немного жутковат. Но здесь я чувствовала себя в безопасности. Туалеты. Они были чистые и светлые. Они все были для меня одной.

Туалеты на Бундес-плац – лучшие в Берлине. Кабины огромны. Как-то раз мы влезли туда вшестером… Двери до пола, Никаких дыр в стенах. Туалеты на Бундес-плац – лучшие: там много наркоманов свели счёты с жизнью.

Никаких бабушек, никаких стрёмщиков, никаких полицаев. Можно не торопиться.

У меня было время. Я вымыла лицо и причесалась, прежде чем чистить шприц, взятый напрокат у Тины. Я была уверена, что полграмма хватит. После выхода всегда хватало и четверти грамма, чтобы вырубить меня с концами. А я ведь уже вколола сегодня больше четверти… И моё тело должно быть порядочно ослаблено желтухой.

Лучше бы конечно целый грамм… Но ещё двух фраеров сделать было выше моих сил.

Не торопясь, я спокойно выбирала самый чистый туалет. Я действительно была совершенно спокойна. Я не боялась. Я никогда не думала, что самоубийство так не драматично. Я не думала о моей жизни. Я не думала о маме. Я не думала о Детлефе.

Я думала только об игле.

Как обычно я разбросала свои пожитки по сортиру. Размешала героин на ложке – ложка Тины. Я подумала, что вот теперь и я кидаю бедную Тину. Она сидит наверняка в теплице и всё ждёт свой шприц и свою ложку. Плачет, наверное… Ух ты, я забыла лимон! Но порошок был хорош и размешивался без лимона.

Жила на левой руке. Все как обычно. Это – моя последняя… Со второй попытки я нашла вену. Кровь… Я влепила полграмма. Подумала потянуть снова, чтобы добрать остатки, но, к сожалению, сердце моё разорвалось, и череп буквально разлетелся на куски…

Когда я очнулась, снаружи было уже светло. Грохотали машины. Я лежала рядом с толчком. Игла в вене. Очень хотелось встать, но я заметила, что правая нога парализована. Я могла ей только чуть-чуть подвигать, и эти движения причиняли адскую боль в суставах. В бедре. Как-то я открыла дверь. Носом. Сначала ползла, потом встала. Можно было прыгать на одной ноге, держась за стену.

Перед туалетом стояли два парня, так пятнадцати где-то лет. Тесные джинсы, сатиновые куртки. Два маленьких гомика. Я была рада, что они голубые. Они быстро подхватили меня на руки, когда увидели, как я приведением выпрыгиваю из туалета.

Сообразили, что к чему, и одни сказал: «Что, мать твою, за вещи, мать твою, ты тут делаешь?!» Я их не знала, но они видели меня на вокзале. Парни посадили меня на скамейку. Было холодное октябрьское утро. Один дал мне «Мальборо». Я подумала:

«Смешно, что голубые всегда курят „Мальборо“ или „Кэмел“. Должно быть, из-за этой рекламы…» О, я была даже счастлива, что не грохнула себя этим полграммом…

Я рассказала парням, как меня надула Стелла, и что было потом. Милые ребята…

Спросили, куда меня проводить. Ох, как меня нервировал этот вопрос, думать я не хотела! Я сказала, чтобы они меня оставили на скамейке. Но я тряслась от холода, и они сказали, что мне надо к врачу.

Я не хотела к врачу. Они сказали, что знают одного совершенно классного типа, врача, голубого, к которому могли бы меня отвести. Меня успокоило, что врач – голубой. Голубым я больше доверяла в таких ситуациях. Парни тормознули такси и отвезли меня к этому голубому доктору. Крутой тип! Он сразу положил меня на свою кровать и осмотрел. Хотел поговорить о вреде наркотиков, но я не хотела. Я попросила его дать мне снотворное. Он дал мне снотворное и ещё какие-то медикаменты.

Меня лихорадило, и опять это дурацкое кровотечение из носа… Два дня я проспала как убитая. На третий день голова снова стала работать. О, нет, я не могу, я не хочу думать…! Мне приходилось буквально сдерживать себя, чтобы не начать думать и не сломаться, в конце концов. Я сконцентрировалась на двух мыслях: «Дорогой бог не захотел, чтобы ты откинула коньки!» И другая: «В следующий раз возьму целый грамм…» Я хотела на улицу, на точку, добыть, не раздумывая, героина на следующий золотой, но еле могла ходить. Голубой доктор обо мне позаботился. Раздобыл мне костыли. Я выпрыгнула от него на костылях и потом выбросила их где-то по дороге.

Я не хотела всплыть на точке с костылями. Можно было и без костылей попрыгать – недолго уже оставалось…

Я допрыгала до вокзала и сделала фраера. Черножопого. Правда, он был не турок, а грек. Какая разница!

Мне давно уже было наплевать на тот торжественный договор, который мы когдато заключили со Стеллой и Бабси. Теперь мне на всё было наплевать.

Может быть, у меня таилась ещё маленькая надежда, что мама – мама придёт искать меня на вокзал. Если бы она меня искала, то пришла бы на вокзал. Поэтому я не пошла на Курфюрстен-штрассе. Но, собственно говоря, у меня было такое чувство, что меня уже никто не ищет. И я подумала на минутку: ах, как это было бы хорошо, если бы моя мама ещё ждала меня…

Я купила героин, вмазалась и пошла обратно на Цоо. Мне нужны были деньги на тот случай, если я не найду клиента на ночь, и придётся ночевать в пансионе.

На вокзале встретила Рольфа – бывшего клиента Детлефа, у которого мы часто спали на выходных. Детлеф последние недели снова жил у Рольфа, но Рольф уже не был его клиентом. Он давно сидел на системе, и сам ходил работать на вокзал. Ему в его двадцать шесть было тяжеловато найти клиента. Я спросила Рольфа о Детлефе.

 

[manager123321]

Ирвина Уэлша, Берроуза и Паланика уже советовали?))

 

[manager123321]

Простите, тут выкладывают книгу)))

 

[Анахайм]

Ирвина Уэлша, Берроуза и Паланика уже советовали?))

Давно читал Уэлша. Мне вообще не зашел он почему то.

Простите, тут выкладывают книгу)))

а никто ничего не писал тут, никому ничего не надо было, все были заняты своими делами, я таким образом апал тему. Закидывал себе почитать.

 

[manager123321]

Что читали? Мне тоже, все книги лежат прочитаные до середины) На тему павов часто упоминаемый автор))

 

[manager123321]

Тут можно хорошо пообщаться с нейросетями как я обратил внимание))) Возможно, мы два живых человека))

 

[Анахайм]

Что читали? Мне тоже, все книги лежат прочитаные до середины) На тему павов часто упоминаемый автор))

начал читать "Дерьмо" )) Я даже не смог осилить и четверти. Прям вообще не пошло, и отложил. Даже не могу ничего вспомнить, запомнил только эту оранжевую обложку и то что мне не понравилось, не зацепило ))
Наверное я скорей всего сам виноват, потому что тогда было время такое у меня, бурное, юношеское )) Сам гудел, гулял )) Толком не до книг было

 

[Анахайм]

Что читали? Мне тоже, все книги лежат прочитаные до середины) На тему павов часто упоминаемый автор))

а вот когда остепенился, в больничку взял себе Агеева "Кокаин" и эту немку, которую сверху выкладывал, вот тогда меня зацепило. Кокаин недавно перечитывал, и мнения о нём не изменил, это вещь. А вот немка сейчас, через столько лет, уже не так читается.

 

[manager123321]

а вот когда остепенился, в больничку взял себе Агеева "Кокаин" и эту немку, которую сверху выкладывал, вот тогда меня зацепило. Кокаин недавно перечитывал, и мнения о нём не изменил, это вещь. А вот немка сейчас, через столько лет, уже не так читается.

Привет!)
Читал Маркиза де Сада?) Не совсем по теме, но решил поинтересоваться))

Прочту Кокаин, ещё и от русского автора, заинтриговало)) Будет трудно найти бумажную версию, но я попробую))

Могу посоветовать книгу "Кошмары аиста Марабу"

 

[manager123321]

Кошмары Марабу тоже от Уэлша, но книга без заскока на битнический экспиремент и достаточно философская, есть о чём подумать)

 

[Анахайм]

Привет!)
Читал Маркиза де Сада?) Не совсем по теме, но решил поинтересоваться))

Прочту Кокаин, ещё и от русского автора, заинтриговало)) Будет трудно найти бумажную версию, но я попробую))

Могу посоветовать книгу "Кошмары аиста Марабу"

Привет! Там ещё время такое, начало 20 века, революция ) Мне нравится такое...
Маркиза не читал. Иностранных вообще мало что то читал, да и я не такой читатель. Читал самые такие верха может ) попсу, типа Отверженных. Нотер Дамм. Отверженные вот понравились.