— Конечно. Мы должны понять то, что какими бы не были жизненные условия, жизненные обстоятельства наши и возможности в этой жизни, мы неизбежно уходим из этого мира. И если задуматься, то слишком коротка наша жизнь. И если только касаться понятия о времени нашего пребывания в этом мире, то получается просто бессмыслица. Почему? Вы знаете слова Пушкина: «Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана?». То есть и страсть, и горе, и увечье, болезни просто человека надрывают, человек приходит в отчаяние и думает: для чего я живу? Он задумывается. Порой он думает, что все в жизни слабо, неустойчиво, жизнь слаба.
У Маршака есть такое стихотворение «Четыре года без смерти». Он вспоминает, что до четырех лет он был бессмертен, т. е. смерть в это время как бы не присутствовала в его жизни, а в четыре года он вдруг понял, что когда-то умрет, конечно, в бесконечном пространстве-времени, но умрет. Как он горько это переживал, плакал.Смысл жизни: в чем смысл жизни?
Серафим Саровский так определил смысл жизни христианской: «Истинная цель жизни нашей христианской состоит в стяжании Духа Святого».
Какое место смерть занимает в жизни человека?
О смерти, наверное, написано и сказано практически все, и добавить к этому что-либо трудно. Однако, если мы посмотрим, какое место занимает смерть в жизни человека, в его реальной жизни, повседневных заботах, мыслях, предметах, то увидим, что это место ничтожно мало, значительно меньше, чем какое-нибудь изменение фасона одежды или скандала вокруг рок-звезды. И, как писал один старый автор, самая большая, самая разительная, самая-самая страшная нелогичность в жизни человека — это та, что он не готовится к смерти, не готовится к тому, что в жизни его является самым верным и неизбежным.
Психолог такую ситуацию объяснит довольно просто. Он скажет, что смерть вытесняется из сознания, из психики, и что это вытеснение необходимо и даже полезно, отчасти об этом уже говорил Федор Ефимович Василюк. На самом деле, если мы задумаемся о смерти то, как мы сможем продолжить эту часто суетную жизнь, как мы будем делать все наши дела и делишки?
И, действительно, получается такая коллизия, о которой сегодня говорили, которая идет еще от блаженного Августина: «Пока мы живы, смерти нет, а когда умрем, не будет жизни». Эти состояния разделены, и вопрос в том, как их искать вместе.
Но тем не менее и в психологическом плане смерть встречается с жизнью. Причем она встречается с жизнью не где-то на периферии коллизий психической реальности, а в очень важном, едва ли не центральном месте. Это место — проблема смысла жизни.
Смысл жизни
Для того, чтобы как-то подтвердить эти слова, позволю себе небольшое психологическое отступление. Что есть смысл? Смысл не есть предмет, название, слово, Смысл — это улавливаемое нами, отражаемая связь между предметами. Обычно это связь между предметами и ситуацией меньшей по отношению к ситуации большей. Скажем, понять смысл того, почему вы пришли на эту конференцию, исходя из этой конференции, невозможно. В каждом случае мы должны выйти за границы этой конференции, и тогда окажется, что один, скажем, пришел, чтобы получить знания, другой — чтобы написать диссертацию, третий — себя показать и т. д. То есть в каждом случае мы должны выйти из данной ситуации и войти в контекст ситуации более широкой.
Далее. Каждый смысл возгоняется, восходит по вертикали в некую иерархию, лестницу, потому что ответ, что я пришел себя показать, тут же подразумевает новый вопрос: а ради чего ты хочешь себя показать? И там приходится отвечать: ради того, что я обладаю такой профессией или еще что-то. Вопрос о профессии вновь подразумевает вопрос: а ради чего тебе эта профессия?
И такая возгонка неизбежно ведет к последнему вопросу: ради чего ты живешь?
И вот здесь мы вновь обнаруживаем себя в ситуации: понять смысл жизни, исходя из жизни, из ее контекста и ситуации — нельзя по определению. Потому что по определению: смысл есть отношение меньшего к большему.
Смысл жизни как проблема, как сам вопрос может быть поставлен лишь в том случае, если мы отнесем его к чему-то, что более нашей жизни, что выходит за грань нашей жизни. Именно здесь происходит реальная встреча со смертью.
И эта возгонка подразумевается в нашей жизни, даже когда мы ее и не осуществляем. Подобно тому, как в Римской империи все дороги вели в Рим, все вопросы о смысле, или точнее, о смыслах, разлитых в нашей жизни, так или иначе ведут к этому главному и существенному смыслу жизни.
И последнее, когда мы говорим о смыслах, то речь не идет о некоторых декларациях, которые человек произносит. Речь идет о внутренней субъективной реальности. Смысл — это суверенная территория души. Поэтому смысл нельзя навязать, его нельзя преподать. Истине не обучаются, истина переживается. Это старое положение философов.
Когда происходит встреча со смертью? В онтогенезе, т. е. в ходе индивидуального психического развития это происходит несколько раз. Ведь постановка вопроса о смысле жизни — это вечная по сути дела постановка. Здесь нет какого-то определенного ответа на всю жизнь. Но острота высвечивания этой проблемы приходится на главные, переломные моменты человеческой жизни.
Если говорить о медицине. Медицина не может существовать вне концепции жизни и смерти. Я позволю себе сказать, что она начинается с этой концепции. Более того, позволю себе высказать утверждение, что если нет этой концепции, то это не медицина вообще, какими бы инструментами она ни обладала. Потому что основы медицины были заложены Гиппократом, его клятвой. В клятве речи нет ни о каких инструментах. В ней речь идет об определенной организации на подобии ордена. Врач — это не профессия наряду с другими типа слесарь-сантехник или инженер. Это особая профессия, в которую должны входить люди с особым сознанием и призванием.
Если нет вечной жизни, то любить — некого!
Почему уходит вера, когда человек лицом к лицо сталкивается со смертью? Почему уходит вера, когда человек лицом к лицо сталкивается со смертью?
Слово протоиерея Алексия Уминского на презентации книги «От смерти к жизни», состоявшейся 4 июня 2015 года в Издательском совете Русской Православной церкви.
Разговор о смерти – это всегда один из важных разговоров в христианской культуре. Все наиболее важные жизненные аспекты становятся ясны и понятны только в присутствии смерти. Ценностные вещи становятся ценными в присутствии смерти, ничего не значащие вещи, которые когда-то казались очень важными, находят своё место. Всё, что человек в своей жизни достигал, за что он боролся, к чему он стремился, каким-то образом пытался себя осуществить, твёрдо поставить на ноги – всё становится правильным, настоящим только в присутствии смерти.
Поэтому одно из самых важных аскетических упражнений, которое нам оставило Священное Предание, это, конечно, память смертная, к которой человек совершенно не готов, которую он не может хранить, которая даётся каждому из нас колоссальным трудом – всё время ускользающая мысль, всё время ускользающая память. Понятно, почему – человек не имеет опыта смерти, человек не предназначен к смерти, человек не сотворён для смерти, для умирания. Ему так тяжело, так невыносимо хранить в себе эту память. Хотя нет ничего более очевидного для каждого из нас, чем наша собственная смерть. Мы ничего другого о себе не знаем со стопроцентной достоверностью, как только то, что мы обязательно умрём.
Жить с этой мыслью совершенно невыносимо. Всё, с одной стороны, может абсолютно обесцениться и уйти в никуда, человек не может жить в нормальном состоянии, зная, что он умрёт. И он не понимает, о чём идёт речь. Речь, по сути своей, идёт, конечно, не о смерти. И в этой книге речь идёт, прежде всего, о жизни, но в этом присутствии смерти.
Когда приходится встречаться с людьми, которые переживают очень острый период горя во встрече со смертью, родителями, которые потеряли своих детей, ты видишь, что из этих людей практически ушла жизнь, они не живут, а продолжают, собрав силы, своё существование. И они не знают: зачем. Даже если это верующие люди, если всю жизнь ходили в церковь, исповедовались, причащались. И вдруг оказалось, что когда на Пасху говорят «Христос воскресе!», привыкли, что священник с амвона говорит, что смерти бояться не надо, её вообще нет. Вдруг вот этот момент, когда человек с этой реальностью сталкивается, нет этой веры вдруг, почему-то она уходит. Тот опыт якобы веры, квази-веры, пока ещё веры, не ставшей верой, а веры, которую ты получаешь как информацию, как мечту о, как иллюзию о чём-то. Эта вера рассыпается в пух и прах в присутствии этой очевидности, которая называется смертью.
И вот здесь человеку очень важно понять: а что такое жизнь? Что значит «мы живём», «я живой»? Очень часто человек не задаёт себе этого простого вопроса и очень важного: что ты считаешь жизнью? Потому что кажется настолько очевидным, что я просыпаюсь каждый день, смотрю вокруг себя, вижу солнце или другую погоду, чищу зубы, дышу воздухом, пью воду, ем завтрак, обед и ужин, встречаюсь с людьми, иду на работу, совершаю массу разных дел, участвую в благотворительных акциях, хожу в церковь, звоню своим друзьям, посещаю своих родителей, с кем-то ругаюсь, на кого-то обижаюсь – вот она и есть, вроде бы, жизнь.
А оказывается, это совсем не так. Потому что в этой жизни нет никакого состава, нет состава самой жизни. Есть события, есть деятельность, мы очень часто называем жизнью то, что называется деятельностью. Деятельность не является жизнью, но мы привыкли действовать.
И когда случается встреча со смертью — действовать невозможно, бессмысленно, и человек не знает, как быть дальше. Как начинать следующий день, как продолжать своё существование, когда деятельность оказывается бессмысленной, пустой, бесплодной. И тогда надо всем задуматься: а когда мы живём по-настоящему? И окажется, если мы будем честными к себе, что в нашей жизни очень мало жизни. Но всё, что связано с жизнью, связано обязательно с радостью, связано обязательно с любовью, с полнотой бытия, с бытийностью, сущностью, смыслом и обладанием этим смыслом, или стремлением к этому смыслу.
Это очень важные моменты, потому что человек, когда он по-настоящему молится, он оживает. Когда человек с Богом встречается, даже если он ещё не знает, что это встреча с Богом для него, потому что всякое проявление настоящей человеческой любви – это всё равно встреча с Богом, потому что Бог есть любовь. И когда человек встречается с любовью, то он встречается с жизнью, потому что Бог есть жизнь.
А потом во время одного из налетов в Париже бомба упала на дом, где они жили. Все спаслись, стояли снаружи, пересчитали друг друга и заметили, что одна пожилая женщина не вышла из дома. Дом был весь в огне, и девочка просто вошла внутрь, чтобы спасти эту женщину, и уже не вернулась назад.Митрополит Антоний Сурожский: Мы живем так, будто никогда не умрем
А смерть — это пробный камень для наших убеждений и чувств А смерть — это пробный камень для наших убеждений и чувств
Отрывок из книги митрополита Антония Сурожского “Жизнь и вечность. 15 бесед о смерти и страдании”, вышедшей недавно в издательстве “Никея”.
в одном из своих писем написал: «Я готов отстаивать свои убеждения до самой смерти, исключительно»[3]. Что ж, так поступает большинство из нас. Но это значит, что когда перед нами встает предельное испытание, мы отступаем, мы не готовы идти на предельный риск.
И в этом смысле неминуемая уверенность в смерти, возможность смерти для нас — это своего рода пробный камень для наших убеждений, наших чувств. Я люблю этого человека. Готов ли я рисковать моей жизнью ради его или ее жизни, ради его или ее свободы? Или я готов говорить об этом, пока нет опасности, и отступаю, когда опасность становится слишком велика?
Помню, как кто-то сказал: «Как чудесно слышать так много проповедей о мученичестве в наших храмах. Это значит, что в наши дни нет риска мученичества, потому что никто не говорит о нем, когда оно неминуемо, когда оно реально, когда оно здесь. Человек либо встречает мученичество, либо бежит от него, человек не говорит о нем».
Вот первое, что я хотел сказать о смерти. Противостояние смерти позволяет нам оценить качество нашей жизни: готовы ли мы встретиться с жизнью лицом к лицу – со всеми ее трагедиями, страданием и опасностью? Другая сторона этого размышления о смерти, возможно, становится все важнее с каждым днем.
Мы живем так, будто будем жить вечно и никогда не умрем. Мы живем с представлением, будто впереди есть еще время, а затем приходит момент, когда времени уже не осталось, а наша жизнь оказывается неполной, несовершенной, поскольку мы никогда не посмотрели в лицо факту, что в моей власти только настоящий момент, не следующий. <…>
Здесь, в Англии, отношение к смерти очень удивляет русского человека вроде меня. Оно несколько улучшилось, осмелюсь сказать, не сильно, но стало, скажем, менее ужасным. Но когда я впервые с ним встретился, я был поражен. У меня создалось впечатление, что для доброго британца умереть было чем-то совершенно непристойным, что людям не следует так поступать со своими друзьями и родственниками, и, если они падут настолько низко, чтобы покинуть этот мир, они будут скрыты в своей комнате, пока похоронное бюро не вывезет их [на место упокоения] и не освободит семью от их присутствия, потому что по отношению к своим родным человек не должен совершать такую непристойную вещь, как умереть.
Я помню, как впервые столкнулся с этой проблемой смерти. Я проповедовал в Кембридже в университетской церкви, а потом университетский капеллан сказал мне: «Знаете, я священник уже тридцать лет, но никогда не видел мертвого тела и не присутствовал при умирании человека».
Я был поражен, потому что сам видел более чем достаточно умирающих и мертвых. И я сказал: «Каким образом?» — «Ну, — ответил он, — видите ли, когда кто-то из моих прихожан болен, до тех пор, пока я могу ему помочь, я посещаю его. Когда он впадает в беспамятство и я не могу достучаться до него, я предоставляю действовать доктору, сиделке, родственникам, друзьям, ведь сам я ничего не могу сделать. А затем, — продолжал он, — когда он умирает, нет смысла идти смотреть на мертвеца, я беседую с семьей, понесшей тяжкую утрату: «Я Воскресение и Жизнь»[4] и тому подобное. А затем я встречаю гроб в церкви».
Меня это глубоко поразило, и я рассказал ему о том, что сам испытал во время войны. В наш госпиталь принесли немецкого солдата с поля боя, через несколько часов он впал в беспамятство, и молодой пресвитерианский пастор-француз, который заботился о нем, вышел (он был очень молод, слегка за двадцать).
По лицу его струились слезы, и он сказал мне: «Какой ужас! Этот человек не умер, он еще жив, и я ничего не могу сделать для него, потому что он не может ответить на мои слова и, возможно, даже не слышит, что я говорю». Мне также было тогда около двадцати пяти лет, и я сказал довольно резко: «Не дури, иди обратно к постели этого человека, возьми Новый Завет и читай ему его по-немецки, начиная с воскрешения Лазаря. Читай и читай, делай паузы, чтобы вы оба отдохнули, и вновь читай».
И этот молодой человек делал так в течение двух с половиной дней или около того. А затем, за несколько часов до смерти, этот немецкий солдат открыл глаза и сказал мне: «Это было так чудесно. Я не мог подать признаков жизни, но каждое слово достигало меня и давало новую жизнь».
Так что мы должны осознавать, будь мы священниками, врачами, или медсестрами, или родственниками, или друзьями человека, который умирает, сознание которого слабеет, который, возможно, не способен общаться с нами обычным образом, — мы должны осознавать, что может существовать уровень сознания, лежащий далеко за пределами того, что мы себе представляем. И даже когда сознание, которое мы можем пробудить словами, ушло, существуют иные способы общения. <…>
В экстремальных ситуациях мы можем встретиться лицом к лицу со смертью совершенно иначе. Страх может быть преодолен силой сострадания или неотвратимостью участия в происходящем. Я в течение года преподавал в русской гимназии во Франции и помню одну из своих учениц. Она была самой обыкновенной девочкой, милой, умненькой девочкой, но в ней не было ничего особенно впечатляющего.
В этом году я особенно часто вспоминала на Пасху стихотворение Пастернака «На Страстной». Там очень точно передается это ощущение, что Пасха как будто никогда не наступит:Пасха во мраке. Протоиерей Алексий Уминский
И можно ли встретить ее без храма
«Не надо думать, что твой свет может озарить весь мир, и сразу станет светло, и все цветы сразу вырастут, и все деревья заплодоносят. Главное — что свет тьмой не может победиться. То же самое и с человеком. Он не может победить. Но ведь и его не могут победить». Отец Алексий Уминский — о Пасхе в душе каждого из нас.
«Никто не обойден, Христос для каждого из нас — и для всего мира»
— Год назад перед Пасхой многие говорили, что сейчас ее вообще невозможно праздновать. Но мы-то понимали, что именно сейчас и нужно. Когда сгущается мрак, это самое время для Пасхи, когда же еще. У вас что-то изменилось за этот год?
— Нет, ничего не изменилось, и никогда не изменится. Пасха — это свет, который приходит во мраке. «И свет во тьме светит, и тьма не объяла», — это евангельское пасхальное чтение. Не бывало времени, когда Пасха справлялась бы не во мраке Гефсиманского сада, который она рассеивает. Хождение за Христом, соприсутствие Христу обязательно приведет тебя в этот мрак. Мы удивляемся всегда, что Бога как будто бы нет. Где Ты, Бог? А Он там, во мраке, просто нам за Ним туда особо не хочется. И пребывать с Ним мы тоже не хотим.
Мы говорим: «Господи, где Ты?», но ведь и Христос говорит своему Отцу те же самые слова: «Почему Ты Меня оставил?» Вот это ровно то, что говорит человек Богу, говорит Христос на кресте.
Человек в Боге нуждается лишь время от времени, а в остальное время просто закрывает перед Ним дверь. Что же удивляться, что Его нет рядом?
Я преподаю в православной школе. И вот началась весна, первые солнечные дни. Седьмой урок в старших классах. Они на месте не сидят, занимаются своими делами, болтают, смотрят в окошко. Перед ними стоит учитель, священник, на которого ноль внимания. Наверное, это самая хорошая и добрая иллюстрация того, как мы живем в присутствии Бога. Абсолютно ноль внимания на Него. Кругом светит солнце, так много всего хорошего, интересного, чудесного, замечательного. Свет светит — и Бог не нужен. Это не мрак, где тебе страшно, где ты кричишь: «Где же Ты, дай мне руку!»
И никто не хочет за Ним в этот мрак. Поэтому и Пасха оказывается странной — как же праздновать, когда кругом мрак? Давайте праздновать Пасху, когда у нас хорошее настроение. Когда все в мире гладенько, прекрасненько, когда нас никто не бьет, не оскорбляет, не оплевывает, не ругает, когда не происходит ничего страшного — вот тогда и праздник, а иначе нельзя радоваться, права не имеем. Это ложь. Ложь, связанная с тем, что человек не очень понимает, что такое быть христианином.
