Писцы о Праздниках и Боге

[MIYAGI]

Для всех, кому в данный момент сложно ответить на главный вопрос – «зачем»?​

Для всех, кому в данный момент сложно ответить на главный вопрос – «зачем»?

Мы выбрали десять текстов, опубликованных на нашем портале в разные годы, которые, мы верим, помогут вернуть ощущение осмысленности и надежды в жизнь тех, кто его временно потерял по тем или иным причинам.

 

[MIYAGI]

В чем смысл жизни?​

Отрывки из бесед со старцем Борисом Старком.

— Смысл земной жизни в том и состоит, что человек готовится всю свою жизнь, всю свою жизнь умирает. Афонцы говорят, что первый шаг, который еще ползком делает новорожденный младенец, — шаг в сторону могилы. И в этом нет уныния, страха, грусти, наоборот, — радость, потому что это убивает смерть. Смерти нет!..

 

[MIYAGI]

Как француз переехал под Иваново и нашел смысл жизни: история Жана-Мишеля Коснюо​

Директор парижского рекламного агентства Жан-Мишель Коснюо приехал в Москву в 90-е и стал хозяином ночных клубов. А потом он принял православие и живёт между Москвой и деревней под Иваново. Жан-Мишель критически смотрит на современный западный мир и верит в перспективы России.

— Это был девяносто шестой год. Моя жена погибла при аварии самолёта, который летел из Парижа в Нью-Йорк. Это было ужасно. И я решил изменить свою жизнь.

 

[MIYAGI]

Тем, кто потерял смысл жизни​

Виктор Франкл — знаменитый австрийский врач-психотерапевт, психолог и философ, прошедший через Освенцим. Приводим главу из его книги «Сказать жизни «Да!», над которой он работал в лагере и завершил после освобождения.

— И коль скоро судьба возложила на человека страдания, он должен увидеть в этих страданиях, в способности перенести их свою неповторимую задачу. Он должен осознать уникальность своего страдания — ведь во всей Вселенной нет ничего подобного; никто не может лишить его этих страданий, никто не может испытать их вместо него.

 

[MIYAGI]

Смысл жизни – Над небом голубым есть город золотой​

Протодиакон Андрей Кураев — о том, что православные — это просто люди, которые знают, что и в самом деле “над небом голубым есть город золотой”.

— Смысл жизни человека придает лишь то что выше ее. Жить можно только ради того, за что не страшно умереть. А нам твердят – “ я этого достойна”. Чего “этого”?! Вдруг и в самом деле “это” и есть всё, чего ты “достойна”?

 

[MIYAGI]

Смысл жизни – вернуться в Небесное Отечество​

Епископ Василий (Родзянко) полемизирует с величайшим ученным нашего времени — космологом Стивеном Хокингом.

— Знаете, слово счастье – хорошее русское слово, которое означает, что это есть счастье как таковое, радость жизни, и радость всего светлого, что дается в жизни – это участие. Участие в чем? Участие в жизни друг друга, в любви. Участие в жизни всех тех для кого мы живем, и для которых стараемся создать все.

 

[MIYAGI]

В чем смысл жизни?​

О том, зачем живут и как преодолевают страх смерти верующие и неверующие люди — протопресвитер Александр Шмеман.

— Спор, вечный спор идет не о загробном мире, не о том, есть ли он или его нет, а о том, в чем человек видит свое последнее назначение и — еще проще — как преодолевает он бессмыслицу смерти.

 

[MIYAGI]

«Подлинный смысл жизни — в служении другим»​

Епископ Пантелеимон (Шатов) — о том, как в Церкви налажена работа по социальному служению.

— Давным-давно, когда я был еще неверующим человеком, меня посетила мысль, что смысл жизни можно найти в служении другим. До этого я искал смысл жизни в искусстве: в театре, в литературе, в кино.

Но только когда пошел работать санитаром в больницу, почувствовал, что подлинный смысл жизни — в служении другим.

 

[MIYAGI]

Cтарец Илий о смысле жизни​

В эфире телеканала «Союз» в свое время выходила программа – беседы со схиархимандритом Илием (Ноздриным) о смысле жизни. Предлагаем читателям видео и полный текст первой беседы.

— Мы должны понять то, что какими бы не были жизненные условия, жизненные обстоятельства наши и возможности в этой жизни, мы неизбежно уходим из этого мира. И если задуматься, то слишком коротка наша жизнь. И если только касаться понятия о времени нашего пребывания в этом мире, то получается просто бессмыслица. Почему?

Вы знаете слова Пушкина: «Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана?». То есть и страсть, и горе, и увечье, болезни просто человека надрывают, человек приходит в отчаяние и думает: для чего я живу?

 

[MIYAGI]

В чем смысл жизни? Отвечает доктор психологических наук​

Доктор психологических наук Борис Сергеевич Братусь – о том, как примириться с пониманием, что в мире присутствует смерть, и жить вопреки этому факту. Жить ради жизни.

— На самом деле, если мы задумаемся о смерти то, как мы сможем продолжить эту часто суетную жизнь, как мы будем делать все наши дела и делишки?

И, действительно, получается такая коллизия, о которой сегодня говорили, которая идет еще от блаженного Августина: “Пока мы живы, смерти нет, а когда умрем, не будет жизни”. Эти состояния разделены, и вопрос в том, как их искать вместе.

 

[MIYAGI]

В чем смысл жизни?​

Отрывки из бесед со старцем Борисом Старком.

Жил один человек, у него были большие духовные запросы, он стремился к духовной жизни, культуре, эстетике. Он — в ужасе: «Я больше не могу!!! Моя душа жаждет эмоций — духовных… культурных… а тут — пошлятина и мещанство и на работе, и дома». И он лезет в петлю.

Смысл жизни? В чем смысл жизни, как найти смысл жизни — этот вопрос приходит к человеку очень рано, и дальше до конца жизни человек может искать смысл своей жизни. счастливы те, кто смысл жизни находят. Трагично, когда уже на склоне лет человек оглядывается назад и понимает, что смысл его жизни был неправильным и посвятил он всю жизнь пустому. Но никогда не поздно смысл найти.

Отрывки из бесед со старцем Борисом Старком​

Публикуем отрывки из бесед со старцем Борисом Старком.

Протоиерей Борис Старк родился в 1909 году. Сын адмирала Георгия Карловича Старка, командира Сибирского флота, он с детства, как и многие другие русские люди, оказался в годы Гражданской войны в изгнании. Технический институт в Париже, карьера инженера, позже – участие в Русском студенческом христианском движении, интерес к богословию – и, наконец, в 1937 году рукоположение митрополитом Евлогием (Георгиевским) в священный сан.

Отец Борис служил в Никольской церкви в Сент-Женевьев де Буа до 1952 года и вернулся на Родину. Кострома, секретарь епархиального управления в Херсоне, профессор в Одесской семинарии, благочинный Рыбинского благочиния Ярославской епархии, где он и скончался в 1996 году – таков путь отца Бориса.

 

[MIYAGI]

Как француз переехал под Иваново и нашел смысл жизни: история Жана-Мишеля Коснюо​

Директор парижского рекламного агентства Жан-Мишель Коснюо приехал в Москву в 90-е и стал хозяином ночных клубов. А потом он принял православие и живёт между Москвой и деревней под Иваново. Жан-Мишель критически смотрит на современный западный мир и верит в перспективы России.

Директор парижского рекламного агентства Жан-Мишель Коснюо приехал в Москву в 90-е и стал хозяином ночных клубов. А потом он принял православие и живёт между Москвой и деревней под Иваново.

Директор парижского рекламного агентства Жан-Мишель Коснюо приехал в Москву в 90-е и стал хозяином ночных клубов. А потом он принял православие и живёт между Москвой и деревней под Иваново. Жан-Мишель критически смотрит на современный западный мир и верит в перспективы России. Об этом он рассказал корреспонденту «Правмира».

О приезде в Россию​

Это был девяносто шестой год. Моя жена погибла при аварии самолёта, который летел из Парижа в Нью-Йорк. Это было ужасно. И я решил изменить свою жизнь.

Во Франции у меня были богатые родители, хорошая работа регионального директора одного из больших рекламных агентств в Париже. Я приехал в Москву, где меня никто не знал, и начал всё сначала.

Я хотел начать новую жизнь. Я открыл маленький бар, и решил, что лучше буду жить в Москве, чем в Париже.

Нет, было не страшно. Был, конечно, огромный бардак. Но вокруг била такая энергия, которая мне очень нравилась. Двадцать лет назад, по сравнению с нынешним, это была просто другая планета.

Россия эволюционирует очень быстро. А поскольку в своё время я изучал политологию в Сорбонне, мне было очень интересно смотреть на всё, всё понимать. Это было как кино: Россия развивалась на моих глазах.

О духовных поисках​

Жизнь – это эксперимент. В любом случае, приезд сюда – это был ещё один маленький эксперимент внутри жизни. Что было важно – я сразу ощутил себя здесь, как дома.


Я не стопроцентный француз. Мой отец родом из французской Бретани, из семьи иезуитов, у нас в семье даже был один священник. Моя мать – еврейка из Варшавы, коммунистка, со всеми вытекающими последствиями.


Со мной в детстве почти не говорили о религии. Я никогда не был в синагоге, хотя мать – еврейка. Католический храм я помню – я бывал там, когда ездил на каникулы к бабушке с дедушкой. Но тогда я там, конечно, ничего не понял. Моя мать была коммунисткой, мой отец после десяти лет учёбы у иезуитов вообще не касался этих тем.


Хотя, наверное, в чём-то я похож на отца. Его семья хотела, чтобы он принял сан. Он десять лет учился, а потом всё-таки ушёл – ему не понравилось. Когда молодого человека заставляют учить латынь, греческий, английский, немецкий – это сложно. Сначала он встретил мою маму, а в конце жизни был буддистом в Лаосе.


Я был открыт к этим вопросам, сам что-то читал – сначала про буддизм и медитацию, потом – Библию, философов – Льва Шестова и православных и десять лет назад решил принять православие.

 

[MIYAGI]

Директор парижского рекламного агентства Жан-Мишель Коснюо приехал в Москву в 90-е и стал хозяином ночных клубов. А потом он принял православие и живёт между Москвой и деревней под Иваново.

Директор парижского рекламного агентства Жан-Мишель Коснюо приехал в Москву в 90-е и стал хозяином ночных клубов. А потом он принял православие и живёт между Москвой и деревней под Иваново. Жан-Мишель критически смотрит на современный западный мир и верит в перспективы России. Об этом он рассказал корреспонденту «Правмира».

О приезде в Россию​

Это был девяносто шестой год. Моя жена погибла при аварии самолёта, который летел из Парижа в Нью-Йорк. Это было ужасно. И я решил изменить свою жизнь.

Во Франции у меня были богатые родители, хорошая работа регионального директора одного из больших рекламных агентств в Париже. Я приехал в Москву, где меня никто не знал, и начал всё сначала.

Я хотел начать новую жизнь. Я открыл маленький бар, и решил, что лучше буду жить в Москве, чем в Париже.

Нет, было не страшно. Был, конечно, огромный бардак. Но вокруг била такая энергия, которая мне очень нравилась. Двадцать лет назад, по сравнению с нынешним, это была просто другая планета.

Россия эволюционирует очень быстро. А поскольку в своё время я изучал политологию в Сорбонне, мне было очень интересно смотреть на всё, всё понимать. Это было как кино: Россия развивалась на моих глазах.

О духовных поисках​

Жизнь – это эксперимент. В любом случае, приезд сюда – это был ещё один маленький эксперимент внутри жизни. Что было важно – я сразу ощутил себя здесь, как дома.


Я не стопроцентный француз. Мой отец родом из французской Бретани, из семьи иезуитов, у нас в семье даже был один священник. Моя мать – еврейка из Варшавы, коммунистка, со всеми вытекающими последствиями.


Со мной в детстве почти не говорили о религии. Я никогда не был в синагоге, хотя мать – еврейка. Католический храм я помню – я бывал там, когда ездил на каникулы к бабушке с дедушкой. Но тогда я там, конечно, ничего не понял. Моя мать была коммунисткой, мой отец после десяти лет учёбы у иезуитов вообще не касался этих тем.


Хотя, наверное, в чём-то я похож на отца. Его семья хотела, чтобы он принял сан. Он десять лет учился, а потом всё-таки ушёл – ему не понравилось. Когда молодого человека заставляют учить латынь, греческий, английский, немецкий – это сложно. Сначала он встретил мою маму, а в конце жизни был буддистом в Лаосе.


Я был открыт к этим вопросам, сам что-то читал – сначала про буддизм и медитацию, потом – Библию, философов – Льва Шестова и православных и десять лет назад решил принять православие.

О России, законах и правилах​

Меня в детстве воспитывали очень строго. Я много читал, телевизор был запрещён. Наверное, так нужно. Потому что когда я оказался здесь в Москве, жизнь была вообще без границ, и нужно было самому выстраивать свою дисциплину и решать, как здесь жить.


Мои внутренние правила – наверное, это было всё, чему когда-то учили – родители и дальше. Хотя я и понимал, что половина из этого неправильна. И я сразу решил, что здесь – другая страна, и я должен в ней адаптироваться. И я просто слушал.


У меня двадцать лет вообще не было конфликтов с русскими партнёрами, хотя несколько раз было страшно. Но я всегда знал, что надо просто слушать, понимать и знать, что мы никогда до конца не правы. Другая страна, другие законы, другие границы.


Конечно, 96-ой год – это были ещё времена Ельцина… И то, что я застал в России, – это было не беззаконие, а просто народ, который в первый раз увидел другой стиль жизни. И они хотели всё попробовать, и всё было так – экстра…


А потом всё поменялось. Пришёл Путин, и появились законы. У меня много друзей, которые десять лет вели себя, как безумные. А потом задумались о религии, о православии. Они задумались о корнях.


Эти безумные времена прошли и начались другие. Конечно, здесь не так много законов, как на Западе, но это лучше, чем когда слишком много законов во всём. Во всяком случае, русские люди – гибкие – в отношениях с Богом, с законом, с государством. У каждого человека эти отношения свои – я не считаю, что это плохо.


Я всегда считал, что философия, культура и религия – это более важная вещь, чем деньги. Для меня всегда было так.


А в России я просто решил, что эта страна не моя, здесь ничего для меня нет, и я просто помогаю друзьям вести бизнес – открывать бары, рестораны. Для меня это был эксперимент, потому что в Париже я такими вещами не занимался

 

[MIYAGI]

О России, законах и правилах​

Меня в детстве воспитывали очень строго. Я много читал, телевизор был запрещён. Наверное, так нужно. Потому что когда я оказался здесь в Москве, жизнь была вообще без границ, и нужно было самому выстраивать свою дисциплину и решать, как здесь жить.


Мои внутренние правила – наверное, это было всё, чему когда-то учили – родители и дальше. Хотя я и понимал, что половина из этого неправильна. И я сразу решил, что здесь – другая страна, и я должен в ней адаптироваться. И я просто слушал.


У меня двадцать лет вообще не было конфликтов с русскими партнёрами, хотя несколько раз было страшно. Но я всегда знал, что надо просто слушать, понимать и знать, что мы никогда до конца не правы. Другая страна, другие законы, другие границы.


Конечно, 96-ой год – это были ещё времена Ельцина… И то, что я застал в России, – это было не беззаконие, а просто народ, который в первый раз увидел другой стиль жизни. И они хотели всё попробовать, и всё было так – экстра…


А потом всё поменялось. Пришёл Путин, и появились законы. У меня много друзей, которые десять лет вели себя, как безумные. А потом задумались о религии, о православии. Они задумались о корнях.


Эти безумные времена прошли и начались другие. Конечно, здесь не так много законов, как на Западе, но это лучше, чем когда слишком много законов во всём. Во всяком случае, русские люди – гибкие – в отношениях с Богом, с законом, с государством. У каждого человека эти отношения свои – я не считаю, что это плохо.


Я всегда считал, что философия, культура и религия – это более важная вещь, чем деньги. Для меня всегда было так.


А в России я просто решил, что эта страна не моя, здесь ничего для меня нет, и я просто помогаю друзьям вести бизнес – открывать бары, рестораны. Для меня это был эксперимент, потому что в Париже я такими вещами не занимался

маленькой деревне между Суздалем и Иваново. Построили большой дом, купили коз – там как ферма. Там совсем другая жизнь, чем в Москве.


Здесь я сижу ночь и курю. Там я могу спать в маленькой кровати в доме без воды, просто гулять в лесу – это очень приятно. Там для меня – это настоящая жизнь. Я больше бываю в храме, а она там поёт.


Я не скажу, что я по-настоящему уверовал и читаю Библию каждый день, но я чувствую что-то внутри, какую-то атмосферу – это самое главное.


Когда батюшка меня крестил, он сказал: не надо читать, не надо ничего, православие должно быть из сердца.

 

[MIYAGI]

О России, законах и правилах​

Меня в детстве воспитывали очень строго. Я много читал, телевизор был запрещён. Наверное, так нужно. Потому что когда я оказался здесь в Москве, жизнь была вообще без границ, и нужно было самому выстраивать свою дисциплину и решать, как здесь жить.


Мои внутренние правила – наверное, это было всё, чему когда-то учили – родители и дальше. Хотя я и понимал, что половина из этого неправильна. И я сразу решил, что здесь – другая страна, и я должен в ней адаптироваться. И я просто слушал.


У меня двадцать лет вообще не было конфликтов с русскими партнёрами, хотя несколько раз было страшно. Но я всегда знал, что надо просто слушать, понимать и знать, что мы никогда до конца не правы. Другая страна, другие законы, другие границы.


Конечно, 96-ой год – это были ещё времена Ельцина… И то, что я застал в России, – это было не беззаконие, а просто народ, который в первый раз увидел другой стиль жизни. И они хотели всё попробовать, и всё было так – экстра…


А потом всё поменялось. Пришёл Путин, и появились законы. У меня много друзей, которые десять лет вели себя, как безумные. А потом задумались о религии, о православии. Они задумались о корнях.


Эти безумные времена прошли и начались другие. Конечно, здесь не так много законов, как на Западе, но это лучше, чем когда слишком много законов во всём. Во всяком случае, русские люди – гибкие – в отношениях с Богом, с законом, с государством. У каждого человека эти отношения свои – я не считаю, что это плохо.


Я всегда считал, что философия, культура и религия – это более важная вещь, чем деньги. Для меня всегда было так.


А в России я просто решил, что эта страна не моя, здесь ничего для меня нет, и я просто помогаю друзьям вести бизнес – открывать бары, рестораны. Для меня это был эксперимент, потому что в Париже я такими вещами не занимался

О религии​

Я думаю, есть один Бог и разные пути к нему. Для меня сейчас православие – это самый тёплый и душевный путь.


Но я не думаю, что быть православным христианином – это значит читать Библию каждый день. Для меня это как сказал блаженный Августин: «Быть христианином – значит, делать то хорошее, что ты можешь сделать, и не делать то плохое, что ты хочешь». И для меня это всё.


А то, сколько ты молишься – три раза или пять раз – это не самое главное. Ритуальная сторона совсем разная, но это неважно.


Вначале я ещё увлекался буддизмом. И буддизм, медитации помогали мне понять мир, понять себя. Но медитация без веры – это пусто.


Потом, когда я начал читать Паламу, труды по исихазму, то из буддизма пришёл к православию. Но это я сам так подумал, батюшка мне ничего не советовал. Он просто сказал: «Теперь ты наш брат – и это самое главное».





Но службы каждый день – для меня это, конечно, слишком много, всё хорошо в меру. А вот раз в неделю, в воскресение… Там недалеко есть мужской монастырь, вот ходить туда на службу раз в неделю – это в самый раз.


Я думаю, может быть, когда я буду старым, то смогу жить там, помогать на ферме, преподавать английский в детском доме… Но пока я не готов.


Сейчас жизнь – это уже, конечно, не эксперимент. Я не хочу больше заниматься клубами, ресторанами. Я всегда много читал, сейчас вот пишу первую книгу. А вообще – не знаю, чем бы я хотел сейчас заниматься.


Что точно знаю – сейчас бы я хотел больше времени проводить в монастыре. Может быть, буду ездить туда каждые два-три месяца, жить там по месяцу-два.

Об отношениях между людьми в России и Европе​

Мне почти шестьдесят, можно считать, что я – пенсионер. Посмотреть мир – это хорошо, но жить в Европе – это нет. Кстати, я думаю, большинство русских не умеют жить за границей.


Я жил в Нью-Йорке, в Мадриде, в Париже… Москва – это странный город, здесь есть свобода. Конечно, если я захочу заняться политикой, уйти в оппозицию к правительству – это одно, но я не буду этого делать.


Сейчас, например, в Париже все говорят про политику, и какой от этого толк? Государство – почти банкрот.


С одной стороны, это очень интересно, поездить по миру, посмотреть, как живут люди. У меня, например, есть маленький домик в Марракеш. Очень интересно смотреть, как живут тамошние мусульмане, они спокойные и открытые люди. Они совсем не похожи на тех мусульман, которые сейчас в Париже. Можно жить там – но это не моя культура.


А здесь я дома, мой дедушка был из Одессы, – может быть, это чувствуется. Хотя в Одессе я никогда не был. Был в Киеве, в Крыму. Может быть, когда-нибудь я захочу построить там дом. Там мне очень нравятся люди и там очень красиво; посмотрим, сейчас я ничего не решил, для меня все варианты открыты.


В любом случае, это не мы выбираем, это жизнь предоставляет нам возможности. И нужно быть очень открытым, и чувствовать их. Может быть, если бы я не встретил вторую жену, ничего бы вообще не было. Сейчас я знаю только, чего точно не хочу. Я не хочу жить, как там.


Когда меня спрашивают, в чём разница между французами и русскими, я отвечаю: «Очень просто. У русских есть душа». Они могут быть очень жёсткие, очень страшные, но если они откроют тебе своё сердце, это будет насовсем.


У меня есть несколько русских друзей, которым, если у меня проблемы, я могу позвонить, и они всегда скажут: «Что я могу для тебя сделать?» И всё, без вопросов. Французы скажут: «Ой, не сейчас, не знаю», – а здесь нет. Это самое главное.

 

[MIYAGI]

О религии​

Я думаю, есть один Бог и разные пути к нему. Для меня сейчас православие – это самый тёплый и душевный путь.


Но я не думаю, что быть православным христианином – это значит читать Библию каждый день. Для меня это как сказал блаженный Августин: «Быть христианином – значит, делать то хорошее, что ты можешь сделать, и не делать то плохое, что ты хочешь». И для меня это всё.


А то, сколько ты молишься – три раза или пять раз – это не самое главное. Ритуальная сторона совсем разная, но это неважно.


Вначале я ещё увлекался буддизмом. И буддизм, медитации помогали мне понять мир, понять себя. Но медитация без веры – это пусто.


Потом, когда я начал читать Паламу, труды по исихазму, то из буддизма пришёл к православию. Но это я сам так подумал, батюшка мне ничего не советовал. Он просто сказал: «Теперь ты наш брат – и это самое главное».





Но службы каждый день – для меня это, конечно, слишком много, всё хорошо в меру. А вот раз в неделю, в воскресение… Там недалеко есть мужской монастырь, вот ходить туда на службу раз в неделю – это в самый раз.


Я думаю, может быть, когда я буду старым, то смогу жить там, помогать на ферме, преподавать английский в детском доме… Но пока я не готов.


Сейчас жизнь – это уже, конечно, не эксперимент. Я не хочу больше заниматься клубами, ресторанами. Я всегда много читал, сейчас вот пишу первую книгу. А вообще – не знаю, чем бы я хотел сейчас заниматься.


Что точно знаю – сейчас бы я хотел больше времени проводить в монастыре. Может быть, буду ездить туда каждые два-три месяца, жить там по месяцу-два.

Об отношениях между людьми в России и Европе​

Мне почти шестьдесят, можно считать, что я – пенсионер. Посмотреть мир – это хорошо, но жить в Европе – это нет. Кстати, я думаю, большинство русских не умеют жить за границей.


Я жил в Нью-Йорке, в Мадриде, в Париже… Москва – это странный город, здесь есть свобода. Конечно, если я захочу заняться политикой, уйти в оппозицию к правительству – это одно, но я не буду этого делать.


Сейчас, например, в Париже все говорят про политику, и какой от этого толк? Государство – почти банкрот.


С одной стороны, это очень интересно, поездить по миру, посмотреть, как живут люди. У меня, например, есть маленький домик в Марракеш. Очень интересно смотреть, как живут тамошние мусульмане, они спокойные и открытые люди. Они совсем не похожи на тех мусульман, которые сейчас в Париже. Можно жить там – но это не моя культура.


А здесь я дома, мой дедушка был из Одессы, – может быть, это чувствуется. Хотя в Одессе я никогда не был. Был в Киеве, в Крыму. Может быть, когда-нибудь я захочу построить там дом. Там мне очень нравятся люди и там очень красиво; посмотрим, сейчас я ничего не решил, для меня все варианты открыты.


В любом случае, это не мы выбираем, это жизнь предоставляет нам возможности. И нужно быть очень открытым, и чувствовать их. Может быть, если бы я не встретил вторую жену, ничего бы вообще не было. Сейчас я знаю только, чего точно не хочу. Я не хочу жить, как там.


Когда меня спрашивают, в чём разница между французами и русскими, я отвечаю: «Очень просто. У русских есть душа». Они могут быть очень жёсткие, очень страшные, но если они откроют тебе своё сердце, это будет насовсем.


У меня есть несколько русских друзей, которым, если у меня проблемы, я могу позвонить, и они всегда скажут: «Что я могу для тебя сделать?» И всё, без вопросов. Французы скажут: «Ой, не сейчас, не знаю», – а здесь нет. Это самое главное.

Здесь, когда я разговариваю с русскими друзьями, никто не говорит бесконечно: «Ой, как у нас плохо, бла-бла-бла». Потому что они знают: если есть проблемы – это их проблемы. А во Франции все ждут, что что-то сделает государство, сами никогда ничего делать не будут. Тут свобода.


Да, у меня есть друзья, которые живут так: ушёл в запой – вышел – заработал большие деньги, и дальше всё сначала. Да, я знаю таких людей, но зарабатывать деньги они умеют. Во Франции сейчас вообще мало кто что делает. А здесь есть перспектива.


Конечно, Москва – это не Россия, и я не был везде. Но у меня есть друзья в Сибири, есть французские друзья, которые живут в Самаре, я открывал бар в Ростове-на-Дону. Есть регионы, где динамика сейчас даже больше, чем в Москве.


Я вижу деревню возле монастыря, где мы живём. Десять лет назад всё там было вообще заброшено и все крыши кривые. Сейчас, когда мы начали помогать, они все вышли, посмотрели вокруг – и сами всё покрасили и крыши поправили.


Я думаю, нигде нет глобального решения. Просто каждый человек должен помогать своему маленькому кругу – и тогда всё будет нормально. Есть локальные решения, и есть глобальные. Сейчас эта маленькая деревня, где у нас дом, – совсем другая, чем десять лет назад. Есть динамика.


Да, я её чувствую не везде, она бывает даже негативной. Да, помогать тоже можно по-разному. Когда я был молодым студентом, мне очень нравился Че Гевара. И я помню его фразу: «Недостаточно дать народу рыбу – надо научить людей её ловить».


И это очень похоже на то, что происходит сейчас в монастыре. Когда мы перестроили маленький храм – жители вокруг сами начали приводить всё в порядок. То же самое в Иваново: я вижу, как было десять лет назад, и как стало. Люди начали работать – кто на ферме, кто где-то ещё.

 

[MIYAGI]

Да, появилось новое поколение людей: они работают, пару раз в год выезжают куда-то за границу, но при этом остаются русскими. Они знают, что есть русская культура, могут поговорить об Ахматовой, Цветаевой и любят Россию. У любой нации такая любовь – основная идея.


Потому что во Франции сейчас, кого ни спроси, никто не любит Францию. Поэтому ничего не работает. У меня среди друзей есть узбеки, таджики. Может быть, они мусульмане, но они любят Россию.


Я не люблю слово «патриот» – оно очень жёсткое, но думаю, что любить страну – это важно. Конечно, есть некоторое количество людей, которые любят только большие деньги, но большинство людей здесь всё-таки остаётся русскими

 

[MIYAGI]

Тем, кто потерял смысл жизни​

Надо выучить самим и объяснить сомневающимся, что дело не в том, чего мы ждем от жизни, а в том, чего она ждет от нас.​

Надо выучить самим и объяснить сомневающимся, что дело не в том, чего мы ждем от жизни, а в том, чего она ждет от нас.

Виктор Франкл — знаменитый австрийский врач-психотерапевт, психолог и философ, прошедший через Освенцим. Приводим главу из его книги «Сказать жизни «Да!», над которой он работал в лагере и завершил после освобождения.

… Человек, утративший внутреннюю стойкость, быстро разрушается. Фраза, которой он отклоняет все попытки подбодрить его, типична: «Мне нечего больше ждать от жизни». Что тут скажешь? Как возразишь?
Виктор Франкл

Вся сложность в том, что вопрос о смысле жизни должен быть поставлен иначе. Надо выучить самим и объяснить сомневающимся, что дело не в том, чего мы ждем от жизни, а в том, чего она ждет от нас. Говоря философски, тут необходим своего рода коперниканский переворот: мы должны не спрашивать о смысле жизни, а понять, что этот вопрос обращен к нам — ежедневно и ежечасно жизнь ставит вопросы, и мы должны на них отвечать — не разговорами или размышлениями, а действием, правильным поведением. Ведь жить — в конечном счете значит нести ответственность за правильное выполнение тех задач, которые жизнь ставит перед каждым, за выполнение требований дня и часа.


Эти требования, а вместе с ними и смысл бытия, у разных людей и в разные мгновения жизни разные. Значит, вопрос о смысле жизни не может иметь общего ответа. Жизнь, как мы ее здесь понимаем, не есть нечто смутное, расплывчатое — она конкретна, как и требования ее к нам в каждый момент тоже весьма конкретны. Эта конкретность свойственна человеческой судьбе: у каждого она уникальна и неповторима. Ни одного человека нельзя приравнять к другому, как и ни одну судьбу нельзя сравнить с другой, и ни одна ситуация в точности не повторяется — каждая призывает человека к иному образу действий. Конкретная ситуация требует от него то действовать и пытаться активно формировать свою судьбу, то воспользоваться шансом реализовать в переживании (например, наслаждении) ценностные возможности, то просто принять свою судьбу. И каждая ситуация остается единственной, уникальной, и в этой своей уникальности и конкретности допускает один ответ на вопрос — правильный. И коль скоро судьба возложила на человека страдания, он должен увидеть в этих страданиях, в способности перенести их свою неповторимую задачу. Он должен осознать уникальность своего страдания — ведь во всей Вселенной нет ничего подобного; никто не может лишить его этих страданий, никто не может испытать их вместо него. Однако в том, как тот, кому дана эта судьба, вынесет свое страдание, заключается уникальная возможность неповторимого подвига.

Для нас, в концлагере, все это отнюдь не было отвлеченными рассуждениями. Наоборот — такие мысли были единственным, что еще помогало держаться. Держаться и не впадать в отчаяние даже тогда, когда уже не оставалось почти никаких шансов выжить. Для нас вопрос о смысле жизни давно уже был далек от того распространенного наивного взгляда, который сводит его к реализации творчески поставленной цели. Нет, речь шла о жизни в ее цельности, включавшей в себя также и смерть, а под смыслом мы понимали не только «смысл жизни», но и смысл страдания и умирания. За этот смысл мы боролись!

 

[MIYAGI]

Смысл жизни​

Мы тоже боялись. Мы тоже когда-то возмущались тем, что казалось нам “диким”, “невежественным” и “отсталым” в жизни Православной Церкви. Мы (по крайне мере большинство из нас, рожденных в атеистических семьях в атеистическую пору) со стороны смотрели на православные храмы, считая, что мы их переросли и что мы знаем больше “бабушек”.

Смысл жизни — Над небом голубым есть город золотой​

Мы тоже боялись. Мы тоже когда-то возмущались тем, что казалось нам “диким”, “невежественным” и “отсталым” в жизни Православной Церкви. Мы (по крайне мере большинство из нас, рожденных в атеистических семьях в атеистическую пору) со стороны смотрели на православные храмы, считая, что мы их переросли и что мы знаем больше “бабушек”. Мы боялись, что Православие с его “догматами и канонами” отберет у нас нашу свободу. Мы боялись, что попадем в казарму, что нас выдернут из современного мира и загонят в “темное средневековье”. Мы просто боялись, что стоит только православную проповедь впустить в свою душу, как она выгонит оттуда всю радость жизни.​

​

Теперь мы тоже боимся. Но страшит нас уже иное. Нас страшит, что вдруг нас снова настигнет наша былая духота. Вдруг какой-то вывих произойдет в душе, в жизни — и мы снова станем рабами.


Да, раб — это не только тот, на ком висят железные кандалы. Самые прочные путы — те, которых не замечаешь. Самая страшная несвобода — это несвобода внутренняя. Контактные линзы сложнее всего найти в своем собственном глазу. Так вот, пока мы были в мире неверия, мы даже не знали, что по сути от колыбели нам уже имплантировали в глаза (точнее — в ум и сердце) “контактные линзы”, которые вносили существенные искажения в восприятие красок мира. Эти линзы показывали пустоту там, где, как оказалось, было нечто значащее. Они, бывало, уменьшали действительно важное, но благодаря им же что-то мелкое разбухало в своих размерах и заслоняло небо.


Идеология и реклама (которая вместо нас придумывает, что нам должно нравиться, кем мы должны быть и чем измерять свой жизненный успех) осторожненько выкрадывали нашу свободу (точнее даже не позволяли ей родиться). За нас решали, что “молодое поколение” должно выбрать именно “пепси-колу”. И вдруг мы открыли, что настоящий выбор — это не выбор между пепси и квасом, между той или другой маркой телевизора. Это выбор между смыслом и бессмыслицей.
Если моя жизнь — это лишь накопление вещей, если моя мысль погружена в торговые каталоги и телевизионные сплетни — то я и сам в мире такая же однодневка, как журнал “Товары и цены”. Тогда человек — это всего лишь “покойник в отпуске”. Ибо меня не было до моего рождения. И вскоре меня снова не станет — уже навсегда. Небытие выпустило меня на побывку и снова стерло. И мир даже не заметит исчезновение еще одного “потребителя”, “покупателя”и “телезрителя”. Тогда это бессмыслица. Тогда уместно задавать себе самому последний вопрос: Почему ты не умер вчера? Почему ты еще живешь? Какой у тебя повод к жизни?


Смысл жизни человека придает лишь то что выше ее. Жить можно только ради того, за что не страшно умереть.


А нам твердят — “ я этого достойна”. Чего “этого”?! Вдруг и в самом деле “это” и есть всё, чего ты “достойна”? Если то, в чем ты измеряешь свою жизнь, её достоинство и неудачи — всего лишь товар, то человек оказывается достоин” быть просто марионеткой в руках рекламы. Чистенькой, пахнущей, ухоженной — но марионеткой…


Вот поэтому для нас вход в Церковь оказался шагом в другое измерение. Возможность посмотреть на самих себя иными, нерекламными глазами. Ведь очевидно, что глаза людей, изображенных на иконах Андрея Рублева видят другое, чем глаза “дорогих телезрителей”. А вы навсегда хотите остаться прежними? Вы не хотите попробовать взять дистанцию от стереотипов и сделать себя другими?​

Это самое сложное, что может быть в жизни человека. Мудрецы прежних веков говорили, что неумный человек стремится изменить то, что вне его, умный же старается переменить то, что внутри него. Свободен ли я от самого себя? В моей жизни были минуты и состояния, в которые во мне трудно было бы признать человека. Церковь дала нам возможность покаяния — то есть возможность растождествить себя с теми минутами. Молодой человек, который вставляет себе иглу в вену — свободен ли он в эту минуту? Или он исполняет некое веление, тягу, которую не может преодолеть? Ради минуты “улёта” он готов разрушить свою жизнь. Это свобода или рабство? Мы, сделав шаг в Церковь, просто сделали выбор: чему служить. Быть рабом минуты или Вечности. Служить тому, что выше нас или тому, что ниже, скотиннее нас. Искать радости тому, что в нас самих наиболее человечно и высоко (душа, совесть), или же искать кайфа тому, что в нас самих наименее человечно, смотрите статью.

 

[MIYAGI]

Смысл жизни​

Мы тоже боялись. Мы тоже когда-то возмущались тем, что казалось нам “диким”, “невежественным” и “отсталым” в жизни Православной Церкви. Мы (по крайне мере большинство из нас, рожденных в атеистических семьях в атеистическую пору) со стороны смотрели на православные храмы, считая, что мы их переросли и что мы знаем больше “бабушек”.

Смысл жизни — Над небом голубым есть город золотой​

Мы тоже боялись. Мы тоже когда-то возмущались тем, что казалось нам “диким”, “невежественным” и “отсталым” в жизни Православной Церкви. Мы (по крайне мере большинство из нас, рожденных в атеистических семьях в атеистическую пору) со стороны смотрели на православные храмы, считая, что мы их переросли и что мы знаем больше “бабушек”. Мы боялись, что Православие с его “догматами и канонами” отберет у нас нашу свободу. Мы боялись, что попадем в казарму, что нас выдернут из современного мира и загонят в “темное средневековье”. Мы просто боялись, что стоит только православную проповедь впустить в свою душу, как она выгонит оттуда всю радость жизни.​

​

Теперь мы тоже боимся. Но страшит нас уже иное. Нас страшит, что вдруг нас снова настигнет наша былая духота. Вдруг какой-то вывих произойдет в душе, в жизни — и мы снова станем рабами.


Да, раб — это не только тот, на ком висят железные кандалы. Самые прочные путы — те, которых не замечаешь. Самая страшная несвобода — это несвобода внутренняя. Контактные линзы сложнее всего найти в своем собственном глазу. Так вот, пока мы были в мире неверия, мы даже не знали, что по сути от колыбели нам уже имплантировали в глаза (точнее — в ум и сердце) “контактные линзы”, которые вносили существенные искажения в восприятие красок мира. Эти линзы показывали пустоту там, где, как оказалось, было нечто значащее. Они, бывало, уменьшали действительно важное, но благодаря им же что-то мелкое разбухало в своих размерах и заслоняло небо.


Идеология и реклама (которая вместо нас придумывает, что нам должно нравиться, кем мы должны быть и чем измерять свой жизненный успех) осторожненько выкрадывали нашу свободу (точнее даже не позволяли ей родиться). За нас решали, что “молодое поколение” должно выбрать именно “пепси-колу”. И вдруг мы открыли, что настоящий выбор — это не выбор между пепси и квасом, между той или другой маркой телевизора. Это выбор между смыслом и бессмыслицей.
Если моя жизнь — это лишь накопление вещей, если моя мысль погружена в торговые каталоги и телевизионные сплетни — то я и сам в мире такая же однодневка, как журнал “Товары и цены”. Тогда человек — это всего лишь “покойник в отпуске”. Ибо меня не было до моего рождения. И вскоре меня снова не станет — уже навсегда. Небытие выпустило меня на побывку и снова стерло. И мир даже не заметит исчезновение еще одного “потребителя”, “покупателя”и “телезрителя”. Тогда это бессмыслица. Тогда уместно задавать себе самому последний вопрос: Почему ты не умер вчера? Почему ты еще живешь? Какой у тебя повод к жизни?


Смысл жизни человека придает лишь то что выше ее. Жить можно только ради того, за что не страшно умереть.


А нам твердят — “ я этого достойна”. Чего “этого”?! Вдруг и в самом деле “это” и есть всё, чего ты “достойна”? Если то, в чем ты измеряешь свою жизнь, её достоинство и неудачи — всего лишь товар, то человек оказывается достоин” быть просто марионеткой в руках рекламы. Чистенькой, пахнущей, ухоженной — но марионеткой…


Вот поэтому для нас вход в Церковь оказался шагом в другое измерение. Возможность посмотреть на самих себя иными, нерекламными глазами. Ведь очевидно, что глаза людей, изображенных на иконах Андрея Рублева видят другое, чем глаза “дорогих телезрителей”. А вы навсегда хотите остаться прежними? Вы не хотите попробовать взять дистанцию от стереотипов и сделать себя другими?​

Это самое сложное, что может быть в жизни человека. Мудрецы прежних веков говорили, что неумный человек стремится изменить то, что вне его, умный же старается переменить то, что внутри него. Свободен ли я от самого себя? В моей жизни были минуты и состояния, в которые во мне трудно было бы признать человека. Церковь дала нам возможность покаяния — то есть возможность растождествить себя с теми минутами. Молодой человек, который вставляет себе иглу в вену — свободен ли он в эту минуту? Или он исполняет некое веление, тягу, которую не может преодолеть? Ради минуты “улёта” он готов разрушить свою жизнь. Это свобода или рабство? Мы, сделав шаг в Церковь, просто сделали выбор: чему служить. Быть рабом минуты или Вечности. Служить тому, что выше нас или тому, что ниже, скотиннее нас. Искать радости тому, что в нас самих наиболее человечно и высоко (душа, совесть), или же искать кайфа тому, что в нас самих наименее человечно, смотрите статью.

Что же касается жизни в Церкви — то жить в ней действительно трудно. Как трудно расти в спорте, в науке или в музыке — так же трудно расти душой. Но этот рост приносит радость перемен. Мы могли бы сказать — радость прикосновения к Богу, но боимся, что окажемся совсем уж непонятными. И все же поверьте: никто из нас не остался бы в Церкви с ее постами и долгими службами, если хотя бы изредка не находил в ней такую радость, по сравнению с которой радости “тусовки” оказываются просто безвкусными.


Да, Церковь потребовала от нас отказа, ограничения. Но, отобрав водку или наркоту, она предоставила нам возможность найти внутреннюю свободу, познать самих себя, Бога и… И еще Православная Церковь дала нам возможность перестать, наконец, быть иностранцами в своей собственной стране. То, что мы пережили, одной строкой выразил Константин Кинчев: “Я иду по своей земле к небу, которым живу”. Россия перестала быть для нас “этой страной”. Она стала своей — “нашей страной”. Мы поняли её веру, ее боль, ее судьбу. Православие подарило нам Небо и вернуло Землю.


Понимаете, если вас тошнит от лицемерия американской политики “двойных стандартов”, от их зазнайства, от пошлости голливудской масс-продукции, если у вас зреет протест против глобальной макдональдизации, то самая звонкая оплеуха “дяде Сэму” — это не сожжение звездно-полосатого флага, а осознание себя русским православным христианином. В августе 1991г. главный американский “специалист по России” Збигнев Бжезинский заявил, что после крушения коммунизма у “демократии” остался один враг — Православная Церковь. Что ж, мы гордимся тем, что можем быть костью в горле у Бжезинских.


Мы не хотим быть перекати-поле без корней, без имен (ты уже получил “только твой номер”?), без родины, без веры. Мы не хотим стыдиться перед нашими мусульманскими сверстниками, у которых есть своя вера и гордость за нее и решимость за нее сражаться, а у нас только американская жвачка. Перестань быть полуфабрикатом, выработанным советской школой и антисоветской телерекламой. Сделай выбор: стань русским. Стань православным!


Если уж все равно религиозные интересы появились в твоей жизни (ибо наверняка ты — как и мы прежде — интересуешься гороскопами, астрологией, “непознанными феноменами”, “целителями”, магией, йогой и культом вуду), то прояви же самостоятельность. И вместо поклонения некоей the Power и безымянным “энергиям”, которыми насыщены даже нынешние мультики, поинтересуйся же Православием!


Мы тоже когда-то думали, что все религии одинаковы, что “Бог один, а потому все равно каким путем к нему идти”. Но слишком многие из нас в итоге стали подранками духовной войны. Слишком многие упали в те самые пропасти, существование которых прежде яростно отрицали (“эти православные фанатики всех осуждают и все запрещают, но мы не позволим надеть шоры на наши глаза и пойдем своим путем!”). И потому уже не только из опыта нашей радости, но и из опыта нашей былой дури мы просим вас: не повторяйте наших ошибок!


Звать к себе мы не будем. Церковь — не плац, на который стройными рядами выводят колонны “юных борцов”, “всегда готовых” невесть к чему. “Расформированное поколенье — мы в одиночку к истине бредем”. Но мы можем свидетельствовать: Православие — это пространство жизни. Здесь можно быть человеком, здесь обретаешь повод к жизни. Здесь можно думать и можно любить.


Но, по правде сказать, нам было тяжело все время быть одиночками. Было тяжело терпеть недоумения и насмешки своих неверующих товарищей и окрики “верующих” старух. Нам было тяжело таить свою веру и свои находки лишь для себя. Нам стало тяжело быть христианами лишь в храме. И поэтому мы решили встретиться друг с другом. Мы решили показать, что Церковь — это не только старушки, это еще и мы. Мы решили быть не просто православными, а молодыми православными. Получится ли это у нас — не знаем. Но мы готовы пробовать и ошибаться, мы будем пробовать терпеть ошибки свои и своих друзей.​

Мы не секта. Мы просто люди, которые знают, что и в самом деле “над небом голубым есть город золотой”. Мы знаем, что эти стихи описывают не придуманную мечту, а Небесный Град, Небесный Иерусалим, о котором говорит библейский Апокалипсис (его автор — апостол Иоанн, тот самый, кого на православных иконах и символизирует “золотой орел небесный, чей так светел взор незабываемый”). Вот в поход к этому Городу мы и собрались.